Страница 47 из 94
Через четверть часа рыцарю показалось, что оруженосец стучит недостаточно громко. Вытащив топор, Саймон Бёрли, широко размахнувшись, ударил изо всех сил. Топор, пробив железную обшивку, наполовину ушел в дерево.
И потому ли, что выпитое у нотариуса вино еще сильно шумело у него в ушах, или потому, что топор застрял в воротах, или вообще рыцарь был в дурном настроении, но он громко крикнул:
- Ну-ка, солдаты, ломайте ворота! Если эти гусыни еще с полчаса продержат нас на ветру, мы разнесем к дьяволу всю святую обитель...
Рыцарь де Жуайез, который привык ко всему у себя в Аквитании, предложил обложить ворота хворостом и поджечь.
- Они все повыскакивают, как лисицы из норы, - сказал он, даже не улыбнувшись.
Испуганные монахини стояли посреди двора. Мать казначея снова послала за настоятельницей.
Аббатиса, открыв окно, прислушалась.
- Бей, ломай! - кричал грубый голос на дороге. - Покажем этим дурам, как следует обращаться с королевским рыцарем!
Мать Геновева не спеша убрала волосы, чуть подрумянила щеки и губы и, накинув мантию, вышла во двор.
- Кто ищет нашего гостеприимства? - звонким голосом крикнула она.
Так как шум за воротами не прекращался, она продолжала более резко:
- А ну-ка, потише, эй, вы там, за воротами! Это монастырь, а не кабак. Если вам нужно вина или эля, вы должны ехать еще полночи, так как раньше вам не попадется ни одной харчевни.
- А, это вы, мать Геновева! - смущенно откликнулся голос из-за ворот. - Извините меня за шум, но ваши глупые монахини не хотели впускать королевского рыцаря, и мои люди пришли в нетерпение.
- Я рада приветствовать сэра Саймона Бёрли у себя в аббатстве, сказала монахиня. - Что привело достойного рыцаря сюда в столь позднюю пору?
- Неотложное дело, мать Геновева, - ответил гость коротко.
Краем глаза настоятельница видела, что солдаты, с размаху въезжая во двор, топчут цветы, посаженные под окнами. Двое, спешившись, трясли изо всех сил старую грушу, плоды которой поспеют только через месяц, ко дню св. Мартина. Солдаты, хохоча, нашаривали в траве упавшие груши и толкали друг друга в грязь.
Однако мать Геновева не повела даже и бровью.
- Каждое дело можно отложить, пока человек не обогреется и не отдохнет, - сказала она приветливо. - А за столом мы поговорим с вами по душам.
Саймону Бёрли и людям его свиты дали помыться, так как с вечера была жарко натоплена баня.
В трапезной горело восемнадцать свечей, и даже темные обычно углы сегодня были ярко освещены. Стол застлали тонкой льняной скатертью. Воскресный хлеб с вытисненным на корочке изображением спасителя, нарезанный тонкими ломтиками, был еще к тому же аппетитно поджарен на огне. Рыба и мясо были поданы на деревянных блюдах. Серебряные кувшины с вином были расставлены между ними. Красное хиосское вино горело огнем в стеклянном кувшине, а это было большой роскошью, потому что стеклянная посуда подавалась только в очень богатых домах.
Саймон Бёрли сидел угрюмый, подперев щеки кулаками. Не пить и не есть приехал он в монастырь, а для дела. Поэтому он ел мало, а пил много, надеясь, что вино развяжет ему язык.
Так это и случилось. Когда монахиня налила ему шестой стакан, а спутники его, подмигивая, толкали друг друга под столом, рыцарь, с грохотом уронив скамью, поднялся с места.
- Мы пьем и едим, огонь пылает в камине, как в королевском замке, сказал он, - стол накрыт богатой скатертью и ломится от яств. Я очень благодарен вам за ваше гостеприимство, но кусок не лезет мне в глотку, вино кажется кислым, когда я подумаю, что девица из благородной семьи содержится здесь, как самая последняя послушница, и ее даже не зовут к столу, когда приезжают гости.
Мать Геновева дугами подняла брови.
- Вы говорите о Джоанне Друриком? - спросила она спокойно. - Считаете ли вы пристойным для девушки сидеть за одним столом с перепившимися мужчинами? А кроме того, сейчас уже полночь, и Джоанна давно спит.
- Вы все уже спали, - продолжал рыцарь упрямо, - и, однако, вы нашли время одеться среди ночи и даже украсить свои пальцы перстнями! Никто из моих людей не пьян, и все ведут себя пристойно. Или племянница моего друга так оборванна и грязна, что ее три дня нужно отмывать в бане, перед тем как показать гостям?
Мать Геновева хлопнула в ладоши.
- Разбудите леди Джоанну, - сказала она прибежавшей послушнице, - и попросите ее немедленно пожаловать к столу.
Это был третий необычный день Джоанны. Поднятая среди ночи, она накинула платье и, доплетая на ходу косу, щурясь на свет, вошла в трапезную.
Рыцарь Бёрли во все глаза смотрел на девушку. Скромно, не поднимая ресниц, она обошла большой стол и остановилась перед настоятельницей. Мать Геновева поцеловала ее в лоб и, обняв за плечи, повернула к рыцарю.
- Благородный сэр Саймон Бёрли приехал проведать, как живется тебе в монастыре, Джоанна. Поздоровайся с ним и расскажи обо всем, что может его интересовать.
Когда девушка протянула ему руку, сэр Саймон Бёрли с удовлетворением отметил, что рука была, может быть, несколько смуглее, чем полагается леди, но чистая и с коротко обрезанными ногтями.
- Здравствуйте, добрый сэр Саймон, - сказала она, не поднимая глаз, и села рядом, потому что рыцарь пододвинул ей скамью.
Немедленно он приступил к допросу:
- Хорошо ли вам живется здесь, Джоанна?
- Да, - ответила девушка.
- Разве вам никогда не приходит желание снова вернуться в старый Друриком? - спросил он участливо.
- Нет.
- Разве вы уже не любите больше собак и лошадей?
- Мы ездили за это время два раза на охоту, - вмешалась мать Геновева. - Собак здесь целая свора, но Джоанна уже вышла из того возраста, когда забавляются щенками.
- Раньше вы оказывали мне больше доверия, - попенял рыцарь добродушно. - Помните, я принес вам живую куропатку?
- Нет, фазанью курочку, - сказала вдруг Джоанна тоненьким голосом.
Она протянула руку и снова спрятала ее за спину. Ей захотелось положить голову на грудь рыцаря и хорошенько выплакаться. Но она только на секунду закрыла глаза. Так как молчание длилось слишком долго, аббатиса снова вмешалась в разговор:
- Не вы ли, благородный рыцарь, потешались когда-то над платьями Джоанны, из которых она выросла много лет назад?