Страница 18 из 75
Запах навоза уже давным-давно выветрился из его знаменитой куртки, но она мало защищала мальчика от холода, хотя Джек и надевал под нее свою старенькую одежку и обматывал грудь материнским платком. Иной раз мальчика совсем не привлекали воскресные прогулки, но у Генри Пэстона не было отдельной комнаты для приема гостей, и Ричард Комминг строго следил за тем, чтобы никто из мальчиков не присутствовал при беседах, ради которых к мастеру по праздникам сходились друзья и покупатели.
…В воскресенье, о котором идет речь, Джек наконец остался один. Суконщиков можно было не опасаться, потому что все мальчишки Гревзенда сегодня отправились за город на Темзу, которую после сильных морозов затянуло крепким льдом.
Джек, по обыкновению, прошелся по базару, потолкался среди приезжих мужиков, но так и не нашел никого из знакомых.
Огромный, заросший до самых глаз нортумберлендец зазывал публику, предлагая посмотреть на ученого медведя. Северянин говорил на таком грубом и неблагозвучном языке, что его мало кто понимал, но ужимки медведя были очень забавны.
Он показывал, как дети крадут горох, как торговку прогорклым маслом поставили к позорному столбу и как пьяная монахиня вместо церкви попала к паромщику.
Неуклюжее животное очень хорошо изображало, как паром качает из стороны в сторону и как монахиня валится то через один, то через другой борт.
Увязавшись за нортумберлендцем, Джек дошел до самых боен, и, только увидев огромную толпу вокруг помоста, на котором обычно свежевали туши, а на помосте тучного человека в изодранной рясе, он понял, что попал на проповедь любимца Тома Белтона. Тот, как говорят, выбирал места подальше от городской стражи.
Джек хотел было повернуть назад, но это не так-то легко было сделать. Дорогу себе приходилось расчищать локтями и даже кулаками.
Вдруг низкий и грубый голос, широко раскатившись над толпой, ожег ему сердце:
— Почему они держат нас в рабстве? В чем их основание быть сеньорами, кроме того, что они нас заставляют работать на себя и расточают то, что мы приобретаем?
У Джека захватило дыхание. Разве не эти самые слова ежедневно повторяют мужики? Только они произносят их шепотом, на ухо соседу, а этот человек выкрикивает их во весь голос перед сотнями народа.
Маленький мальчуган, которого стиснули в толпе, громко захныкал, и Джек пригрозил ему кулаком. Он готов был зажать рот малышу, лишь бы тот не мешал ему слушать дальше.
— Они одеты в бархат и меха, а мы — в рваную дерюгу. У них — сладкие вина и пряности и пшеничный хлеб, а у нас — ячменные лепешки, мякина и солома. У них — досуг, забавы на турнирах и охотах, а у нас — заботы и труд да дождь и ветер на нищих полях. А между тем от нас они получают все то, чем держится королевство.
Джек с трудом перевел дыхание. Он услышал рядом с собой громкое сопение. Похоже было, что кто-то еле-еле сдерживает слезы.
И вдруг чувство восторга и благодарности, которое так внезапно и сильно охватило его, рассеялось без следа, когда в своем соседе он узнал кудрявого Тома Белтона.
Джек и сам не смог бы объяснить, почему это случилось, но это было так.
— Ты уже собрался реветь? — спросил он с досадой, толкая мальчика в бок. — Что тебе пользы каждую неделю ходить слушать этого болтуна, а потом возвращаться в мастерскую и подлизываться к мастеру и ученикам? По-моему, уж лучше играть в кости с мошенниками на Джес-стрите и набираться у них уму-разуму, как это делает Заячья Губа.
Кудрявый мальчик в испуге поднял на него свои большие глаза.
— Это как будто слушаешь красивую песню, — произнес он дрожащим голосом.
— Ну и слушай, дурак, песни, а я пойду домой, — проворчал Джек. Чувство злой досады не оставляло его.
Том Белтон посмотрел на него с удивлением, но Джека это еще больше рассердило.
— Глупый баран! — сказал он с сердцем. — Бэ-э-э-э! Видеть тебя не могу! — и, размахнувшись, ударил ни в чем не повинного мальчика по уху.
Лучше бы тот закричал, или заплакал, или выругался. Но, закусив губу, Том только безмолвно, с укором глянул на обидчика. Джек быстро пошел прочь, и в воздухе перед ним плыли голубые, полные слез глаза малыша.
«А у нас — заботы и труд да дождь и ветер на нищих полях!..» повторял он про себя запавшую на ум фразу.
Да разве этот глупый барашек видел когда-нибудь дождь и ветер на нищих полях! Отчего же он вздыхает, как леди на представлении миракля?..
— Ты слишком сладко поешь, поп! — говорил Джек, представляя себе, что ему удалось вступить в спор с проповедником. — Ты туманишь умы этим бедным людям. Лучше бы эти женщины поспешили домой готовить еду для своих малышей, а эти мужчины лучше бы выспались хорошенько в воскресенье, потому что поутру их снова ждет непосильный труд. А ты, видать по твоему животу и круглой роже, отличный лежебока, и не тебе вспоминать о ключевой воде и о хлебе из мякины.
За крючья, на которых по пятницам висели бараньи и воловьи туши, ухватились грубые, поросшие волосами руки. Это проповедник искал опоры, чтобы спрыгнуть с помоста вниз.
— Соломинка, что я тебе сделал? Почему ты побил меня? — с укором спросил Том Белтон, догоняя Джека.
Несколько десятков рук протянулось из толпы, чтобы помочь священнику спуститься. Но Том оказался проворнее всех. Вскочив на помост, он помог проповеднику, и земля загудела, когда тот, подобрав рясу, как женщина юбку, очутился рядом с Джеком подле самого помоста.
— Вот и славно! — сказал священник, гладя Белтона по кудрявым волосам. — Вот и славно! А теперь, добрые люди, без шума разойдемся в разные стороны.
И тогда, сам удивляясь своей смелости, Джек сделал шаг вперед.
— У нас в Дургэмском лесу мальчики убили соловья, — начал он, — а это очень осторожная птица…
— Дургэмский лес? — повторил поп задумчиво. — Да, да, я помню эти места… Но что же ты хочешь сказать, юноша? К чему ты клонишь?
Джек покраснел от гордости. До этого его все называли мальчиком.
— Я клоню вот к чему, — сказал он, волнуясь и сжимая кулаки. — Соловей так красиво пел, что сам заслушался своих песен. Тогда мальчишки и подбили его камнем.
Проповедник взглянул на мальчика с интересом.
Он и сам нередко прибегал к иносказаниям из боязни, чтобы сильные мира сего не заточили его в тюрьму:
«Джон-поп приветствует Джона-Безыменного, Джона-Мельника и Джона-Возчика и просит их помнить о коварстве, господствующем в городе, и стоять вместе во имя божье. Просит он также Петра-Пахаря приняться за дело и наказать разбойника Гобса; они должны взять с собой Джона-Праведного и всех его товарищей, и больше никого, и зорко смотреть только на одну голову».
И простые мужики отлично понимали, кто такой Петр-Пахарь, и кто такой разбойник Гобс, и что это за город, в котором господствует коварство,[48] а пресвитеры,[49] и дворяне, и архиепископ так и не могли добиться, в чем заключается истинный смысл его проповеди.
Вот и сейчас поп отлично понял, что хотел сказать юноша своим иносказанием.
— Нет камня, который без упражнения попадал бы в цель! — сказал он улыбаясь. — Не бойся за меня. Я такой соловей, который обладает ястребиным клювом и орлиными когтями.
— Я не за вас боюсь! — ответил Джек грубо. — Но если бы вы не говорили так красиво, люди занимались бы своим делом, а не стояли разинув рты. И разве это достойно священника — говорить слепцу: «Да-да, ты слеп», а хромому: «У тебя нет ноги»? А ведь ничего другого вы не делаете.
Поп тяжело опустил ему руку на плечо. Потом, притянув мальчика к себе, он заглянул ему в глаза.
Джек очень близко от себя увидел мясистый, испещренный красными жилками нос, карие глаза с плавающими подле самых зрачков пятнышками света, плохо выбритую и неопрятную бороду. Большие руки попа были покрыты мелкими ссадинами и трещинками. Грубая шерстяная ряса его была разорвана на животе и наспех, через край дыры, зашита ниткой другого цвета. Джек опустил глаза и снова быстро поднял их. Был очень холодный день, а поп стоял босой на снегу.
48
Под Джоном-Безыменным, Джоном-Мельником, Джоном-Возчиком, Петром-Пахарем Джон Бол разумел всё трудовое население Англии, под Гобсом дворянство, а под коварным городом — все королевство.
49
Пресви́теры — священники.