Страница 3 из 4
Салюты омывают небо, и рвется из глоток вопль. Однажды под гром праздника юная компания окружила мелкого японца.
- Не, а какие твои пацанские понятия? - настаивали они.
Подростки были возбуждены, то и дело они отвлекались от японца, чтобы вбросить в воздух очередную дозу: "Ура!" Японец обморочно улыбался, по лицу его скользили разноцветные отблески. К концу салюта он потерял сознание.
Для скольких этот звук был последним в жизни, сколько душ впитал он в себя. Бежали слепо, цепляясь за свой же крик, и получали пулю, кроваво давясь криком. На войне все кричат: "Ура!" Из отчаянного командирского зова вырастает общий хор, ветвистое могучее дерево. Я предлагаю вам новый Миф. Миф о Древе Ура. Золотистая крона гудит и шепчется над полями войн.
Корни костистые, плоды красные и кора... Толстенная кора!
НИЧЕГО НЕ ИСКАЛИ?
"Не хотите поразвлечься?" - вкрадчиво прозвучало в телефоне. Поразвлечься! На станции "Красные ворота" с купюрой в кармане джинсов я стоял, придавленный к мраморной стене унылым ожиданием. Но вот нарисовалась резвая фигура, Макар, размашистый шаг, на плече раскачивалась сумка. Он налетел, мокрые кроличьи зубы:
- Давно ждешь? Нет? - Я на лету сунул ему руку. - Пойдем, пойдем!- Глаза серенько смеялись и, казалось, шли пузыриками, он тянул меня на эскалатор.
- А Алиса?
- Она наверху, наверху...
Макар весь извивался, с желтым петухом волос, в зеленых штанах-шароварах, усеянных карманами. Он вскидывал кадык: "А мы с Алиской уже с утра гонца послали. Клевый, говорят, товарец".
Над эскалатором плыли щиты реклам.
- Глянь! - Он ткнул меня пальцем в грудь. - Удачное решение, а? Отли-ично! - и причмокнул, как чирикнул.
Это он про какой-то щит.
- Который? - спросил я.
- Эх ты, разиня! Проглядел... - Он хлопнул по плечу: - А ты-то сколько берешь?
Пауза. Что я понимаю в вашем героине... Я пожал плечами.
Мы были уже на улице.
- Алиса где? - Щурясь от ветра, я следовал за проводником. Сочно вгрызаясь в ноготь, он пересекал улицу.
Встали у памятника Лермонтову. Под ногами поэта был барельеф. Серый извивался демон в каменно-узорчатом пламени.
- Так Алиса где?
- О! - вместо ответа сырым ногтем показал Макар. - Супер ваще! Памятник демону! Прикинь?
Я отвернул лицо.
- Мерзнешь? - сверлил за спиной голос. - Мерзнешь. А чего ты оделся по-лоховски? Теплей надо было.
- Как захотел, - буркнул я.
- Эх ты, хоть бы воротник поднял... - И тут же грубые руки схватили меня за шиворот: - Дай хоть поправлю!
- Пусти. - Я отпихнул его и с одной воротниной, поднятой, присел на камень.
- Встань, встань. Машинку себе застудишь. Работать машинка твоя не будет!
Сидел я молча, окаменев, принимая набеги ветра. А он, наклонившись, стал жгуче подмигивать, как при тике.
"Вы!" - донесся жирный кокетливый голос. У тротуара остановилось авто, и Алиса, высунувшись, гребла к себе рукой. Мы поспешили забраться на заднее сиденье. Там свернулась еще одна девка.
Ехали мы по родному городу. Проплывали - здание детсадика, почта, перекресток, палатка цветов, светлая зелень деревьев... И все это осквернено, над всем надругались. Кто? Сидящие в авто. Они еще не сдохли. Перебрасываясь словечками, они скользят глазами по моему городу. Как они смеют смотреть! Что они понимают? Вон старуха пролила пакет молока, стоит над белой лужей в недоумении. Вон ребятишки с пронзительным "ура-а!" бегут через дорогу... А они, героинщики, - из другой реальности, не из этих мест. Не смеют они смотреть!
Алиса оживленно базарила, шофер напрягался, и, расплющься мы сейчас в катастрофе, я был бы счастлив. Я бы сам сдох, но пускай и они сдохнут, пускай их искорежит. Алиса рассказывала, повернув темную голову: "А у подъезда толпа подростков ошивается. Нас окружили: "Вы к кислому? Пусть кислый выходит", - а у них лица совсем невменяемые". И она залилась хохотом. Невменяемые, подумал я, смеешься над несчастными... Макар задергался: "Прикол, прикол!" "Ты деньги щас дашь?" - прошепелявила мне вторая барышня, Ирэн, вяло вздрагивая гусеницей рта.
А по прибытии в квартиру все началось. Я сидел на плюшевом диване, задумчивый, влюбленный в Родину. А Рустам бойко действовал. Он выложил шприцы. "Ложка и вода-а", - звякнула принесенными с кухни предметами Алиса. Ирэн сидела на полу и перебирала губами. За окном шумела автострада, и под пылью стекол различима была труба завода. Мощная труба, когда ее воздвигли усилиями народными, в каком году? Рустам был возбужден, готовя причиндалы, он весело кидался прибауточками, какие-то непонятные мне фразы. Ирэн смеялась нутряно и колыхалась грудями. В углу столика скапливались отбросы, упаковка шприцов, обертка...
О! Долгожданный комок! Все устремили взгляды. Макар выложил белый комок на ложку, а фантик жестко свернул и метнул в кучу отбросов. "Для барсука", рассмеялся скороговоркой. Барсук? Что-то сленговое... Ну а я вспомнил мальчика по кличке Барсук, шестнадцатилетнего, я его видел пару раз, умер он недавно от передозы. Мне вчера об этом сообщили. Такой юный - и исчез из жизни. "Барсук умер недавно", - выдавил я, и раздался общий гогот. "Ну ты сморозил!" подмигнул мне Макар, огоньком зажигалки подогревая ложку. Смеялись и обе дамы, у Ирэн личико было смуглое, измятое, точно подгнившее киви... И рот-гусеница.
"Так тебе сколько? - принялись меня травить. - Тебе отложить или все сразу?" А я в этом не понимал... "Побольше, побольше", - обреченно бормотал я. Первой кололи Алису. Она закатала рукав черной кофты. "Только не бо-ольно", ныла. Глаза она плотно зажмурила, так что морщины пошли. Пухлая, очень белая ручонка. Когда-то я любил тебя, Алиса. Рука как облако, и сквозь это облако едва сквозит голубизна. Чуть-чуть голубенького, а в основном все белое и пухлое. Вен нет. Неудачный укол. Хвостик крови не вильнул в шприце. Нет попадания. Макар озабоченно тыкал в вену, а Ирэн на руку навалилась. "Бо-ольно! - визжала Алиса. - Соседа... Позовите соседа, он умеет". Свинячий визг на всю квартиру, вены запрятались вглубь сала. А за окном призрачная труба завода...
И все же попали. Затаила дыхание Алиса, принимая в себя дозу. "Ложись, ложись!" - наставлял Макар, она растянулась на диване, он кинул ей на лицо черный бюстгальтер. Она лежала постанывая, и тут же взялись за меня. Увы, с первого раза не получилось.
По правде, читатель, у меня уже был красный бисер уколов, я до этого винтом обкололся. Помню рассвет на лестничной площадке. Приятель Стас мне руку затягивает ремнем. Приход! И сразу я стремительно улетаю вниз, и в сумеречном сознании отражается последняя картина: густые капли крови. Под ногами капли моей крови. И я падаю в эту кровь.
- Ишь! - ликовал Макар. - Да у тебя тут пузырь кровавый.
Ирэн подхихикнула и снова попробовала мне ввести, я сгибал и разгибал руку.
- Хорошие, хорошие вены, - шептал Макар, - выпуклые. - И белизна заходила в вену, растворяясь в Шаргунове Сергее.
Все. Вытащили шприц. Ватка. Я откинулся. Черные Алисины трусики полетели мне на лицо. Я лежал и гудел изнутри.
Потом было блуждание по квартире, жадное отхлебывание воды из бутылки "Святого источника". В общем, все это ужасно, читатель, и глупо.
- Шаргуно-ов, - завела меня Алиса в коридор. - Ну как? Правда успокаивает?
- Да уж.
- А давайте все время препарат принимать. Будем колоться, ну, раз в четыре дня...
"Подсела уже и меня подсаживает", - подумал я и издевательски согласился:
- А как же!
Успокаивает... В этом самая страшная инфернальная сторона героина. У героина нет качеств. Тысячи по всей нашей огромной стране колются не потому, что приятно. Нет, никак. Но без этого нельзя. Героин - материально воплощенное Ничто, Небытие... Скука смертная. Снежная поземка наших просторов.
Мы вывалились из дома. Меня тошнило, а они болтали. Правильно, им же меньше досталось, это у меня почти передоз. Поехали мы в какой-то клуб. Я высунулся в открытое окно, и тугой ветер затыкал мне рот, и хоть так я справлялся с рвотными позывами. А у клуба я их оставил. Я пошел замедленно прочь, и вокруг выросла стройка. Вечер. Работа затихла, замерли бетономешалки. Все серое, цементное, железные конструкции. Вдали малиново округлялся закат. И тут среди этого цемента меня трогательно и вырвало, прозрачным нескончаемым потоком... Закат малиновый.