Страница 6 из 84
Фаррелл осторожно протянул руку, чтобы во второй раз за утро коснуться лютни.
– Не многое. Наверное, просто оставаться королевой. С королевами нынче туго, троллей там или не троллей. На это сейчас многие жалуются.
На сей раз он ее смех услышал, неторопливый и неприбранный смех утренней женщины, и внезапно их оказалось за столом только двое, и ничего не осталось в кухне, кроме солнца, собаки и запаха кофе с корицей.
– Сыграйте мне, – сказала она, и Фаррелл поиграл немного, прямо в кухне: кое-что из Дауленда, кое-что из Россетера. Затем ей захотелось узнать о его скитаниях, и они принялись негромко беседовать о грузовых и рыбацких судах, о рынках и карнавалах, о языках и полиции. Он жил во множестве мест, в большем их числе, нежели Зия, побывал он и на Сиросе, острове, где она родилась и которого не видела с детства.
– Вы знаете, – сказала она, – вы долгое время были для Бена легендой. Вы вместо него совершали поступки.
– О, такой человек есть у каждого, – отозвался он. – Этакое средоточие грез. Моя легенда, когда я в последний раз слышал о ней, объезжала на велосипеде Малайзию.
В глазах Зии вновь загорелось лукавство.
– Но какой же странный получился из вас Одиссей, – сказала она. – Одно и то же приключение повторяется с вами снова и снова.
Фаррелл недоуменно заморгал.
– Я читала ваши письма к Бену, – сказала Зия. – Каждый раз, когда вы, проснувшись, осознаете, куда вас занесло, вы отыскиваете какую-нибудь несусветную работу, заводите несколько колоритных знакомств, играете на лютне, а иногда – на одно письмо – появляется женщина. Потом вы просыпаетесь где-то в еще и все начинается заново. Вам по нраву такая жизнь?
Со временем он почти уверил себя, что именно в этот момент их разговора земля вдруг плавно ушла у него из-под ног, как будто на лестнице не оказалось ступеньки или в панели плиты, и он, утратив равновесие, начал, кренясь, заваливаться, словно человек, внезапно вырванный из сна, в котором он падал куда-то. Но в само то мгновение он лишь поувствовал, как краснеет, произнося пылкую пошлость:
– Я делаю то, что делаю. И меня это устраивает.
– Да? Это печально.
Она поднялась, чтобы перенести тарелки в мойку. Она все еще безмолвно смеялась.
– Мне кажется, вы позволяете себе откусывать лишь верхнюю корочку ваших переживаний, – сказала она, – довольствуетесь тенью. А самого лучшего не трогаете.
Фаррелл взял лютню, дышавшую, как медленно просыпающееся существо.
– Вот оно – лучшее, – сказал он, начиная играть павану Нарваэса, которой страшно гордился, потому что сам переложил ее для лютни. Просвечивающие аккорды, трепеща, соскальзывали с его пальцев. Пока он играл, вошел Бен, и они кивнули друг другу, но Фаррелл продолжал играть, пока павана не оборвалась на нежном и ломком арпеджо. Тогда он отложил лютню и встал, чтобы обняться с Беном.
– Испанское барокко, – сказал он. – В последний год, примерно, я его много играл.
Бен взял Фаррелла за плечи и потряс – медленно, но с силой.
– А ты изменился, – сказал Фаррелл.
– Зато ты ничуть, только глаза, – ответил Бен.
Зия наблюдала за ними, зарыв руку в мех Брисеиды.
– Занятно, – медленно произнес Фаррелл, – а вот твои глаза нисколько не изменились.
Он продолжал разглядывать Бена, опасливо, зачарованно и с тревогой. Бен Кэссой, с которым он дожидался автобуса на утреннем нью-йоркском снегу, удивительно походил на дельфина, а в едких водах школьного бассейна он и двигался, как дельфин, легко и игриво. На суше же он, высокий, сутулый и близорукий, то и дело о что-нибудь спотыкался. Но теперь он двигался с энергичной сдержанностью Зии, и лоснистая кожа его обветрилась до суровой прозрачности парусины, а круглое, моргающее лицо – с дельфиньим лбом, по-дельфиньи клювастое, по-дельфиньи лишенное теней – погрубело, замкнулось и накопило столько темноты, что хватило бы и на замок крестоносца. После семи лет разлуки Фаррелл, разумеется, готов был увидеть и ставшую чище кожу, и первую седину, но мимо этого человека он прошел бы на улице, и лишь отойдя на квартал, обернулся бы неверяще и изумленно. Тут Бен по старой библиотечной привычке сунул в рот костяшку левого мизинца, и Фаррелл машинально произнес:
– Не делай этого. Мать же тебе не велела.
– Если тебе можно щелкать в классе пальцами, да к тому же пальцами ног, так и я могу грызть мизинец, – ответил Бен.
Зия, подойдя, молча встала с ним рядом, и Бен обнял ее за плечи.
– Это мой друг Джо, – сказал он ей. – Он стаскивает под столом башмаки и черт знает что вытворяет своими ступнями.
Затем он глянул на Фаррелла и поцеловал ее, и она прижалась к нему.
Немного погодя, она ушла переодеваться, а Фаррелл начал рассказывать Бену про Пирса-Харлоу и открытый зеленый автомобиль, но рассказ получился сбивчивым, поскольку Фаррелл толком не спал уже тридцать шесть часов, и теперь все они на него навалились. Поднимаясь по лестнице на пути в свободную спальню, он вспомнил о двух недавно разученных пьесах Луиса Милана, которые ему хотелось сыграть Бену, но Бен сказал, что ониподождут.
– У меня в девять занятия и после еще работа на кафедре. Поспи до моего возвращения, а потом сможешь играть для нас хоть целую ночь.
– А что у тебя там в девять? – Фаррелл, не раздеваясь, свернулся под стеганым одеялом и с закрытыми глазами вслушивался в голос Бена.
– Все то же мое универсальное пугало. Это введение в «Эдды», но я добавил туда щепотку древнескандинавской этимологии, чуточку скандинавского фольклора, немного истории, родственные литературные источники и параллели к Писанию. Классический комикс по мотивам Снорри Стурлусона.
Голос не изменился – слишком медлительный для Нью-Йорка, мягкий голос, временами вдруг словно проваливающийся в резкую хрипотцу, делающую его странно похожим на голоса, порой влезающие в междугородние разговоры. Когда слышишь, как кто-то переговаривается с Вайомингом или Миннесотой. Фаррелл уже заснул – и тут же проснулся, потому что Брисеида облизала ему лицо. Бен обернулся, чтобы позвать собаку, и последние его слова пронеслись мимо сознания Фаррелла, едва коснувшись его.
– Ну, так что ты о ней думаешь?
– Чересчур экспансивна, – пробурчал Фаррелл, – но очень мила. По-моему, у нее глисты.
Он открыл глаза и ухмыльнулся, глядя на Бена.
– Что я могу сказать? У тебя от жизни с ней выросли скулы. Раньше ты ни одной похвалиться не мог. Мне никак не удавалось понять, на чем у тебя лицо держится. Это сгодится?
– Нет, – ответил Бен. Добрые, карие, дельфиньи глаза смотрели на Фаррелла, почти не узнавая его, в них не было ни совместной езды подземкой, ни Гершвиновских концертов на стадионе Левисона, ни молча опознаваемых старых шуток и общих словечек. – Попытайся еще раз, Джо. Это никуда не годится.
Фаррелл попытался еще раз:
– Я испробовал на ней все мои проверенные приемы обольщения, но она так меня окоротила, что я, боюсь, получил прободение жизнерадостности. Замечательная женщина. Нам с ней нужно немного привыкнуть друг к дружке.
Руку начало дергать, и он мысленно обругал Зию за то, что она не оставила ее в покое.
– И ты извини меня, – сказал он, – но я не могу представить вас вместе. Просто не могу, Бен.
Выражение Бена не изменилось. Фаррелл только теперь углядел шрам под его левым глазом, неприметный и тонкий, но неровный, словно кожу пропороли крышкой консервной банки.
– На этот счет не волнуйся, – ровно произнес Бен. – Никто не может.
Внизу звякнул дверной звонок. На три четверти спящий Фаррелл почувствовал, как Зия пошла открывать – тяжелая поступь ее отдавалась в кровати. Он пробормотал:
– Иди ты в задницу, Кэссой. Стоит тут, будто школьница младших классов, которую распирают секреты. Не знаю я, что ты хочешь от меня услышать.
Бен издал короткий смешок, напугавший Фаррелла едва ли не сильнее всего, случившегося за утро. Когда они были детьми, Бен, казалось, чаще всего застывал на самом пороге смеха, зарываясь каблуками в землю от ужаса перед возможностью счесть что-либо смешным. Фаррелл буквально видел, как призраки задушенных смешков пылают, витая вкруг тела Бена подобно огням Святого Эльма.