Страница 39 из 69
Он посмотрел на свои руки:
- Не поверишь, Кеша, я этими вот руками за всю жизнь ничего путного не сделал, табуретку смастерить, и то не умею.
Он потянулся ко второй бутылке, налил две стопки, себе и Аркадию.
- Помянем, Аркаша, жену мою, любимую Леночку!
Выпил, не дожидаясь Аркадия, сразу налил еще и снова выпил.
- Знаю, что скажешь, - сказал он, - что она тебе мать, и любил ты ее не меньше, чем я, все так! Но я тебе скажу, что я ее любил как жену и как женщину, и никого мужчина не может так любить, как свою женщину, которая вся твоя, вся, до какой-нибудь последней молекулы в теле. И ты ее любишь до этой самой последней молекулы, знаешь уже всю наизусть, и все равно любишь, и ждешь, и хочешь!..
Павел Афанасьевич вскочил, выхватил из комода альбом, ткнул Аркадию под нос.
- Видишь - это мы студентами, еще не муж и жена, еще не целовались даже. Как сейчас помню - прохожего остановили, попросили, чтобы нас сфотографировал у сфинкса. У меня аппарат был, "Зенит", мы его продали, когда Линочка родилась, деньги нужны были… А прохожий этот, смешной такой, на бухгалтера похож, только без нарукавников, долго понять не мог, куда нажимать и куда смотреть. Полпленки испортил, один только этот кадр и вышел… И ведь не повторить уже - мы со сфинксом остались, а Леночки - нет…
Он прислонил фотографию к пустой бутылке и, не отрываясь, рассматривал, как редкую, давно не виденную вещь.
- Солнце, весна, вон там пароходик на заднем плане, речной трамвайчик, только корма из-за Лениного плеча торчит. А платье это она у подруги взяла, тогда так принято было, вещей у всех мало, а обновок девчонкам хочется… Уж как мы планировали! И детей-то у нас много будет, и станем мы богатыми и знаменитыми, она диссертацию хотела написать, про Сандро Боттичелли, всю жизнь хотела, даже здесь о Сандро этом вспоминала, грустно так, как о давно прошедшем детстве…
- Папа, выпьем! - прервал его излияния Аркадий.
- Ты пей, я не хочу, мне хватит… Аркадий все-таки налил и отцу и себе.
- Ты пей, папа, легче станет.
- Не станет, Кеша, теперь уже не станет. А выпить - ладно, давай. Не чокаясь…
Павел Афанасьевич выпил, вздохнул и начал клонить голову к столу.
- Ты, папа, приляг на диван, может, уснешь.
- Уснешь… - Павел Афанасьевич тяжело перебрался на диван, чуть не упав при этом, - Леночка вот уснула вечным сном…
Он повалился на спину, закрыл лицо согнутой рукой, и через минуту в комнате раздался его удушливый храп.
Аркадий внимательно посмотрел на отца, затем подошел к висевшему на спинке стула отцовскому пиджаку и вытащил из нагрудного кармана стодолларовую купюру.
- Во как! - тихо обрадовался он. - Раз, и сотня! А говорил, денег нет…
Подмигнув спящему отцу, Аркадий сунул деньги в карман и резво выскочил из квартиры. Он спешил к Чарли Мяснику.
Офис Майкла Шервуда располагался в деловом центре Кливленда на тенистой Кайахогастрит. На дымчатых стеклянных дверях офиса затейливыми золотыми буквами было написано: "Шарм Виталь".
Сам он называл себя бизнесменом, но подавляющее большинство знавших его людей считали Шервуда гангстером, и, самое обидное, такого же мнения придерживалась и полиция.
Однако те времена, когда Шервуда можно было поймать с револьвером в одной руке и с чужим бумажником в другой, давно канули в Лету, и теперь Шервуд сидел в удобном кожаном кресле за четыре тысячи долларов и, задрав ноги на стол, листал толстую пачку документов. Это был отчет о деятельности его фирм, компаний и корпораций за последний месяц. Судя по довольной улыбке Майкла Шервуда, деятельность протекала весьма успешно.
Напротив Шервуда на просторном диване расположился здоровенный, под два метра ростом, детина, наряженный в расписной ковбойский костюм, в каких теперь щеголяли только герои вестернов. Детина бренчал на банджо и невнятно напевал себе под нос какую-то неизвестную песенку. Выглядел он довольно забавно и благодушно, но не принимать его всерьез мог только самоубийца.
Этот ковбой был правой рукой мистера Шервуда. И отвечал он как раз за те самые дела, которые, хотя и не были отражены в ежемесячных бухгалтерских отчетах фирм, компаний и корпораций, но приносили львиную долю прибылей солидного бизнесмена мистера Шервуда.
Но главным было совсем не это.
Уэйн Косовски был единственным близким другом Майкла Шервуда с тех самых пор, когда Шервуда и Косовски еще никто не называл мистерами, а их фамилии не интересовали никого, кроме полиции.
Когда-то оба они были гангстерами и руководили той самой бандой, которая в начале 80-х держала в страхе весь район доков и с невиданной жестокостью расправилась с черными и с латинос, установив таким образом в Кливленде некое подобие порядка.
С тех пор утекло много воды, бизнес Шервуда приобрел благопристойное обличье, много простых, но решительных ребят сменилось в его команде, но Ковбой Косовски всегда был рядом с Шервудом…
- Заткнись, а! - сказал наконец Шервуд, покосившись в сторону Косовски, и положил на стол увесистую пачку бумаг.
Косовски отложил в сторону расстроенное банджо и радостно улыбнулся.
- Надоели бумажки, да?
- Ты надоел! Бренчишь, бренчишь черт знает что…
- Чтоб ты понимал! И вообще - не ори на меня, у меня от твоего голоса между пальцами чешется. Это отличная музыка, кантри, я песню сочиняю!
- Да? И много сочинил?
- Пока ничего, только придумал, о чем песня будет. Остался пустяк - стихами это все изложить да музыку подобрать. Представляешь, по Миссисипи плывет пароход. Старый такой, с колесом позади. А в трюме этого парохода плывет парень, такой, как мы с тобой были лет двадцать пять назад. И парень этот сидит, значит, в трюме и думает о своей жизни. Отец их бросил, когда он совсем дитем был, мать-проститутка - неизвестно где, сам он ничего не умеет, только ножом махать, и нет у него ни кола, ни двора. Но выходит он на пристани маленького городка, название надо придумать, чтобы красивое было, и встречает обалденную девушку, и влюбляется в нее, и она в него влюбляется, хотя он грязный, как негр, и нет у него ничего. И такая у них любовь, на полпесни, а потом он узнает, что это его сестра…