Страница 68 из 86
Ильин, стоя праздно, жадно разглядывал царя. Царь подался вперед, ухватившись за подлокотник, - рука была узловатой, нос с горбинкой, вислый и тонкий, а рот большой, с опущенными углами. И словно опалены темные впалые щеки.
Он торопил ответы казака, часто поправлял его.
Приказал подать себе соболиную шкуру из числа поднесенных казаками, с наслаждением поглаживал шелковистый мех узкими длинными пальцами.
Опять стал говорить. Теперь он загадывал наперед. Он сказал о странах и народах, о земных путях - и сибирские дела вдруг стали только малым волоском в огромной пряже. Подобного никогда не слыхивали казаки. Но Ильин заметил, что, говоря, царь смотрит, как сибирский посол смущенно мнет шапку, и царю нравится это. А Кольцо вдруг, тряхнув волосами и сверкнув белками глаз, сказал на всю палату, с казачьими словечками:
- Вона, царь-государь, сам ведаешь все. Мы сарынь без чина, на каждом юшлан и овчина. Коли ба пожаловал нас зипунишками да учужками - мы бы милость твою в куренях под тем тарагаем [тарагай - сосна (татарск.)] раздуванили.
Царь нахмурился. А Кольцо, так же громко и с озорством, брякнул:
- Башку Кучуму на Барабе снесем. А хошь - живьем утянем.
- Скор, - возразил Иван. - А войско ханское чем перебьешь? Кистенем?
- А кистенем!
Царь все морщился.
- Поучи нас, Иванушка, - угрюмо сказал он. - Вот король Баторий за подарком к нам прислал. Еще кровавый пот не отер с лица, еще посеченных своих не схоронил, - и что же попросил? Красных кречетов. Большего не умыслил - скаканьем с кречетами усладиться. А нам что приятно, спрашивает, чем отдарить? "Конями добрыми, - ответили мы, - шеломами железными, мушкетами меткими".
И тогда Кольцо, как бы в простодушном смущении, опять принялся теребить шапку, но даже весь порозовел - так трудно было ему скрыть радость: ведь то было слово о помоге, которой он приехал просить, и слово это вымолвил первым сам Иван Васильевич!
И, вскинув голову, атаман смело и громко сказал царю о казачьих нуждах.
Человек в высокой черной шапке дал знак казакам: царский прием закончен, в соседней палате соберутся думать бояре, ждут дьяки. Но царь нетерпеливо махнул рукой, задержал послов.
Ровными, твердыми, неслышными шагами подошел к трону широколицый, сильно заросший курчавой черной бородой. Он стал допрашивать про убыль в казачьем войске, про оставшееся оружие, про ясачных людей... Терпеливо, придирчиво выпытывал подробности, не сводя с Кольца внимательных, озабоченно-усталых глаз. Казакам сказали, что это конюший боярин Борис Федорович Годунов.
Потом думный дворянин Татищев густым басом потребовал поименно назвать мурзаков и князей, отпавших от Кучума. В руках его был трубкой свернутый лист (Ильин подумал, что это и есть челобитная Ермака), Татищев помахивал им, как бы вколачивая мелкие гвоздочки в воздух. Наконец, тряся щеками, ворчливо загнусил из глубины палаты древний боярин:
- Вот и пожаловать отпавших сребром аль там выслугой. Пущай крест целуют. Войско ж до времени и вовсе не слать, по худому сгаду моему. Войско здесь надобней. Ту дебрь казачки начали - им и управлять. Так, по сгаду моему, и порешить бы это дело добрым советом, бояре. Томен государь, спокой ему нужен. По сгаду...
Слушал ли царь? Он прикрыл глаза, на лбу налилась жила. И словно землистая тень легла на лицо, стала еще заметней страшная его худоба.
- Ахти! - услышал Ильин позади себя. То пугливо прошептал юнец, весь в веснушках, с маленькими, кукольно-красивыми ушками и в одежде столь златотканной и таким колоколом, что Гаврила счел его тоже за боярина.
Царь медленно поднял тяжелые веки и поглядел на гнусившего свое старика. Тот осекся, только, с разбегу, прогундосил еще что-то себе под нос - донеслось: "а-ся-ся"...
- Молодого посла слушали - старость молчит: не подобает, - сказал царь.
Древний боярин обиженно отдулся. Мелентий Нырков неловко ступил два шага, спешно обмахнулся двуперстием.
- Атаманы ведают про войско... А про землю тамошнюю, батюшка, скажу, - чиста она, просторна - сердцу утешно...
И опять закрестился. Царь, видимо, остался недоволен. Он подождал, не скажет ли старик чего еще, и вдруг спросил:
- Чертеж привезли?
Казаки молчали. Царь с укоризной и назидательно сказал о пользе для государства чертежной науки, - слов, какие говорил царь, Ильин не знал и не понял, он смотрел на бритый висок под опушкой шапки, на сухую кожу рук и на иконки в разноцветных камешках на груди, и человек этот, с опаленными щеками, сидящий выше всех посреди серебряных топориков на плечах окаменелых рынд, казался ему, как в сказке или во снах, нечеловечески непонятным, ничем не сходным с ним, Ильиным. И Гаврила дивился бойкости Кольца.
Царь велел дьякам немедля, по опросу, сделать самый точный сибирский чертеж и затем возвысил голос.
- Зла не помню! - И только по этим словам впервые и поняли казаки, что царю известно все про них и ничего он не забыл. - Милостью взыщу, как взыскал меня господь на гноище моем. Да не омрачится ничем день сей! Не о смерти - о жизни говорю днесь. Зрите, слепые: царство Сибирское верными рабами покорено под нашу державу.
Он стоял во весь рост, худой, высокий, серебро одежды струилось по нему. Он воскликнул с внезапной силой:
- Радуйтеся! Новое царство послал бог Русии!
Несколько голосов в палате прокричали:
- Радуйтеся!
И человек с одутловатыми щеками и потным гладким лбом, сидевший неподалеку от царя, стал часто креститься.
То был царевич Федор.
Гости расселись у столов по старшинству и чинам. Старцы в тяжелой парчовой одежде безучастно дремали на лавках. Более молодые переговаривались, кое-где о чем-то спорили. Приглушенный гул стоял под низкими сводами. Тут были Шуйские, Мстиславские, Трубецкие, Шереметевы, Голицыны - рюриковичи, гедиминовичи, действительные и воображаемые потомки "отъехавших" ордынских князьков, патриархи и птенцы старинных "колен", заметно поредевших при Иоане.
Слуги быстро, бесшумно уставили столы посудой. Четверо внесли огромную серебряную корзину с хлебом.
Гул утих. В створчатых дверях показался Иван Васильевич. Опираясь на палку, медленно, между поднявшихся и кланявшихся бояр, прошел он к креслу. С ним рядом шел статный, в роскошной русой бороде, оружничий. На вскинутой голове царя был венец из золотых пластин с жемчужными подвесками.