Дорога на простор

И опять воронье, садясь тучей, отряхивало листву с берез. Под слепым осенним небом, собравшись кругом, казаки затевали песню:

Эх, да дороженька тырновая-я,

Эх, да с Волги-реки!..

Но ветер хлестал сырые камские песни, скудно тлели лучины в низких срубах, бородачи, погорбясь, сумрачно слушали песню, - лица их казались земляными, опущенные узлистые руки - как корни... И гасла песня.

Скудная шла жизнь на строгановских хлебах, зряшная жизнь без обещанного прощения вин, без чаемых несказанных богатств, без своей воли.

Со злой тоски иные, захватив кулек пищи и лодчонку-душегубку, - кто с оружием, а кто и так, - убегали тайком, по последней воде, искать дороги на веселую Русь, на Волгу. И вода смывала их след.

Другие осели тут, на Каме, поманили их блудящие огоньки кладов и тоскливая бабья песня. И охолопились казаки.

Гаврила Ильин приручил трех ласок. Они бегали по нему, когда он спал, обнюхивая ему волосы и уши крошечными злыми мордочками. Под утро они сами забирались в кошель.

- Когда же через горы, батька?

- Чем потчуешь, атаман? Землю боярскую пахал. Каты рвали тело мое. Ты гляди, ты гляди-тко! На вольной Волге остался - вон каким стал. И опять к тебе ушел. Тебя догонять...

Филька Рваная Ноздря выпрямился на искалеченных своих ногах, но были скривлены они в коленях, и оттого стал он ниже ростом, и странным казалось теперь большое, плотное четырехугольное туловище его.

- Все отдал, тело и душу, всю жизнь мою не пожалел за вольную волю. Николи не поклонюсь барам и боярам. Ты скажи, скажи прямо. Я не побоюсь. Я камень за пазуху да в Каму головой...

И Кольцо:

- Казаки мы? Ответь! Сожжем хоромы, серебро и соболей - в тороки, уйдем на Яик!..

Сурово ответил Ермак:

- Жди.

Так и эти, и другие, самые близкие атаману, не добились ничего. Только зубы обломали о жерновой камень, ибо "ермак" на языке волгарей значило не только таган, но еще ручной жернов. А по-татарски означало то еще _п_р_о_т_о_к_а_, - куда ж текла теперь по ней вода?

Он сказал Кольцу:

- Казаки ли, пытаешь? Вот тебя с сего дня набольшим атаманом и ставлю. За меня. Помни ж. Пока сам по стругам не кликну, для всех нет в войске главней тебя.

Приезжал Никита Григорьевич, спросил о том, о сем, под конец настойчиво и нетерпеливо сказал:

- Что не видно тебя? Заходи, покалякаем.

А в хоромах в упор повел речь, что давно пора в Сибирь.

- Ржет воронко перед загородкой - подает голосок на иной городок, сказал он пословицей.

- Орел еще крыл не расправил, - ответил Ермак.

- Пока расправит, как бы его вороны не заклевали. Да и не обучен я птичьему языку, - криво усмехнулся Никита Григорьевич.

На еланках бурели полоски сжатых хлебов. Дожинали позднюю рожь. Котин, тихий казак, садился на обмежки во ржах - высоко подымались колосья и клонились, согласно шурша. Осторожно пригибая стебель, он оглаживал два золотых рядка с прямым чубом на конце. То была Русь.

Они давали имена здешним безыменным ярам и холмам: Азов-гора, Думная гора, Казачья... Уже начиналось баловство: заметив путников с одной горки, сообщали знаком на вторую; пропустив, брали потом "с кички" и "с кормы", чтоб было все, как на Волге. А кто были их жертвами? Лесные охотнички, о ком некому порадеть! И называли казаки это самовольство на строгановской земле именем того, кто привел их сюда, на службу купцам. Пошли е_р_м_а_ч_и_т_ь_, - говорили, уходя в лес: так высоко навсегда стала в их умах прежняя грозная слава атамана. И это словцо, и названья гор, перенесенные за тысячи верст со светлого юга казачьей тоской, жили потом еще века и дожили иные до наших дней...

Но уж выучились казаки глухому местному говорку, не как на Руси, - с одним повышением голоса на последнем слоге фразы. Погреб стали называть голбец, про глаза говорили - шары и о красивой девке - баская девка.

Ермака же неделями никто не видел.

Остроносая лодчонка уносила его по быстрым пасмурным рекам. Он выведывал, разузнавал, выспрашивал коренной народ, знавший окрестные земли.

Еще раз побывал у Никиты Григорьевича.

- Ну как, отрастил крыла-то? - спросил тот.

- Парусины ищу паруса ставить.

- Плыть через горы? - сказал Никита. - "Косят сено на печи молотками раки".

- Дивно тебе? Скажи: откуда пала Чусовая?

- С Камня пала. С крутизны.

- А за той крутизной какие есть реки-речушки? Велики ли? Куда им путь на стороне Сибирской?

- Не знаю, не слыхивал. Водяной путь через Камень? Конные тропки по гольцам - и те кружат, день проедешь, а где вечор был - вон оно, глазом видать...

- Голышом докинешь? То и не с руки нам - вкруговую плясать да голышами перекидываться. Путь войску должен лечь - как стрела летит.

- Невиданный путь. КАК СТРЕЛА ЛЕТИТ! И никто тебе его не укажет - ни русские, ни вогуличи и ни татары даже. Чертеж в светелке помнишь? Человечек есть, кто чертил его. Мой человечек. С ним, разве, потолкуй. Он про то царство сибирское все ведает.

Под лестницей в строгановских хоромах ютился чертежный человек. Это был тощий старичок в подряснике. Книги заваливали весь его закут. Огромные, чуть не в полпуда, старинные пергаменты в телячьей коже; малые, на немецкой бумаге; книги, крытые бархатом, книги с серебряными застежками, книги с фигурами зверей... Лежали развернутые темные круги арабских землемеров, генуэзские портоланы со звездами компасных румбов. Человек жил в горькой пыли, носившейся над вязью скорописи, над неровными новопечатными строками московского дьякона Ивана Федорова и Петра Мстиславца, - над ярью, киноварью, золотом заставок, похожих на тканые ковры.

- Чертеж, что в верхней горнице, истинно сотворен мною, - сказал он. - Не скудоумам изъяснить его. Зримое видят в нем и прелестное. Сорок лет затворен я тут от суесловия мира. И знай: я один скажу тебе о стране Сибирь!

Он воздел руки, перепачканные в черной и золотой краске.

- Тремя поясами перепоясана земля. Где пролег пояс хлада, там все обращено в твердый камень. Под горячим поясом текут реки свинца, там гибнет всякое дыхание. На середнем поясе - рождаются люди и звери, прозябают злаки.

И, втянув во впалую грудь затхлый воздух, он воскликнул, ликуя:

- Слушай! За Каменем, в азиатской стране, стоит царство попа Ивана. Три тысячи шестьсот царей покоряются ему. А живут в нем одноглазы и шестируки, псоглавцы, карлы и великаны. Бродят звери леонисы и урши и зверь бовеш о пяти ногах. Лежит море золотого песку. Камень кармакоул огнем пылает ночью. Текут там белые воды - белая река Геон. Не слыхивали в том царстве о татях, о скупцах, о льстецах, ниже о лжецах. Как идет поп Иван, несут перед ним блюда с землей, чтобы помнили люди, что от земли взяты и пойдут в землю. И нет там ни бедных, ни богатых. Подвизаются жители того царства Мафусаилов век, не ведая болезней. Ибо горесть, кривда и болезни - то прельщение людское. Скажи: "Тьфу, блазнь!" - и нет их.