Страница 29 из 86
Он поднялся назад в чертежную светелку. Он был доволен. Он посвистывал. Семен и Максим тоже были тут.
Трое Строгановых собрались в чертежной, и были они одни.
- Ты теперь к себе, в Кергедан, Никитушка? - ласково спросил Семен.
Никита налил себе холодного чаю.
- Что, без меня вольнее?
- Не дури! Общие дела сообща делаем.
- С атаманом-вором, - вставил Максим, - дело важнее всего.
Скучающим голосом он стал перечислять:
- Страховит. Лицо как в машкере. Волос подсекает коротко - как мних. Жох, все огни прошел. Взор - подколодный. Черемис аль цыган?
Он запел:
А в залесье калина,
Пню я, молодец, поклонюсь...
- Мы игрецы, - усмехнулся Никита. - Строгановы от века игрецы.
- Как бы не проиграться, братец. "Черта в дом - не вышибешь лбом". Прыток ты.
- Я? Да что ж я - один разве? Аль уж вместе с дядей сплавить меня по Чусовой собрались?
- Что ты, голубчик, очнись, соколик! Ты же не тесина, чтоб тебя сплавлять по Чусовой. А только ты и на вепря один ходишь, да вепри, со страху, другой дорожкой бегают. Вот и с атаманом в особицу пуще всех рассыпался.
- А царского гнева за беглых воров боишься, - нетерпеливо сказал Никита, - землей закидай все, что в городишке против царского указу сделал. Боюсь, ох, боюсь, что и городишку-то придется тебе отдать воеводишкам.
- Вот ты ябеду и настрочи, - с той же скучающей холодной издевкой ответил Максим. - Я те и научу, как. На себя глядя. Все и выйдет в точности, что от тебя про нас с дядей слышим.
Никита передернул плечами.
- По мне хоть вовсе отступайтесь. Хоть сейчас. А из моей воли не выйдут тати. Шелковы, как малые ребята, будут. Завидущие глаза, хватит силы, залью. Не доходило и не дойдет до Москвы.
И опять, пожав плечами, Никита протянул руку к чертежу, к лежавшей на нем царской грамоте с восковой печатью, - к той, что пять лет была пустым даром, почти насмешкой, куском пергамента, валявшимся в ящике.
Но тут произошло неожиданное. Быстро Максим перехватил руку Никиты. Некоторое время они боролись. Потом неловко расцепили руки, не глядя друг на друга.
Семен произнес умиленно:
- Аника из райской обители воззарился на дом Строгановых. Не ты ли порушишь его, Никита? Общее дело. Расхлебаем сообща!
Привстав, он сгреб грамоту, будто ловя мышь, и сунул ее за пазуху. Мурмолка у него сползла на затылок, открыв багровый лоб.
- Поспешаешь? - осклабился Никита.
- Цыц! - вдруг заорал Семен и сжал палку. - Гришка, твой отец, пикнуть не смел у Аники! Ступай, ступай восвояси, добром ступай!..
Они стояли друг против друга, тяжело дыша, - трое изворотливых, ярых в достижении задуманного людей, в ярких сверкающих одеяниях. Теперь они были нагие друг перед другом.
Никита выдохнул с ненавистью:
- Ты, Семейко! Из гроба к горлу моему тянешься. Слаще всех тебе сибирский мед. Весь его в твою с Максимкой ненасытную утробу впихнуть хочешь. Но погоди: еще ты не обскакал меня.
Он вышел, грохая подкованными сапогами. И сразу утишил волнение крови. Он привык мгновенно смирять себя.
Была светлая ночь. Он не ложился до утра.
Теперь все важные дела тут сделаны.
И Никита на рассвете погнал на тройке в город Кергедан, Орел тож, торопить оттуда Брунелия, голландского морехода, чтобы тот живее искал кратчайший путь в златокипящую Мангазею.
СТРАНА МУРАВИЯ
Оливер Брюнель был валлонец, родом из Брюсселя. Корабли "Московской компании" плыли в Индию и Китай по Северному морю. Делами "Московской компании" правили в Лондоне шесть лордов, двадцать два рыцаря, тридцать эсквайров, восемь ольдерменов и восемь джентльменов. Корабли назывались: "Добрая Надежда", "Эдуард - Благое Предприятие", "Доброе Доверие", "Серчсрифт", что означает: "Ищи наживы".
Но наживы им пришлось искать гораздо ближе Индии и Китая: ни один корабль не проник дальше Карского моря. Зато многие корабли возвращались на Темзу с пенькой, воском, бочонками сала и драгоценными мехами, которых хватило бы на тысячи королевских мантий. Еще привозили они с собой вести о мореходах, погибших во льдах.
За англичанами поплыли голландцы. Они захватили в свои руки торговлю в Беломорье и Печорском крае. Целую факторию в Коле наполняли их товары.
И Брюнель также сел на корабль и приехал в Холмогоры.
Здесь он увидел мужиков, которые бесстрашно ходили на кочах в ледяное море.
- Река Обь? - чесали они в затылке. - Доехать можно...
И, проконопатив, высмолив свои лодки, похожие на плоскодонные корыта, они ставили на них неуклюжие паруса, бравшие только прямой ветер, - да и пускались мимо льдов, где вмерзшими стояли оба судна сэра Хью Виллоуби со своим экипажем мертвецов.
Поморы показывали Брюнелю бивни мамонта. Слоновая кость укрепила его в мысли, что он на верном пути в Индию и Китай. И мерцание золота зажглось перед его взором.
Английский купец рассказал ему о белом городе на далекой азиатской реке. Там живут железные люди; купец полагал, что это воины в броне. У них есть животные с длинной гривой и хвостом, но безрогие и с круглыми, а не раздвоенными по-оленьи копытами. Люди белого города знали лошадей! Город этот, судя по всему, находился у стен Китая.
Англичанин уехал к себе на Темзу, пожелав Брюнелю здоровья и благополучия в этом мире и блаженства в мире грядущем.
А Брюнель больше не мог оторвать глаз от золотого миража, колышущегося над Северным морем.
Он снял с себя кружевной воротник, чулки, широкий шелковый пояс и надел меховые унты и тулуп поморов. Он отпустил бороду, стал божиться по-русски и принялся так настойчиво изучать обычаи этой страны, повадки ее купцов, управление воевод и тайну пути на Обь, что его схватили, как шпиона, и бросили в ярославскую тюрьму.
Но он был человеком без роду и племени, ненасытным, хитрым и готовым ради золота продать родину, отца и мать. Он понадобился Строгановым. Они сидели далеко, на Урале, но у них была тысяча глаз, их доглядчики рыскали по городам и селам Московского царства и даже по таким странам, где до них не ходил никто.
Из своего камского далека Строгановы заметили Брюнеля в ярославской тюрьме. Их длинные руки отворили тюремные двери, Брюнель вышел на свободу и сделался строгановским приказчиком.