Страница 25 из 86
- Смердят смерды, - с пренебрежением сказал Мурашкин: его конь ступал по битой винной посуде. Сам стольник потреблял только квас.
Всадник с пером не разделил негодования стольника.
- Bonum vinum cum sapore, - возразил он, - bibat abbas cum priore [доброе пенное вино пьет аббат с приором (лат.)]. Русский человек пьет порох и водка и живет сто двадцать лет.
И он захохотал.
- Шпага капитан Поль-Пьер Беретт на весь земля прославляет великий руа Анри! А воровски казак, ви, стольник, должен понимать, есть замечательна арме. Один казак приводит один татарски раб в Москва и получает серебряну чашу, сорок зверь кунис, два платья и тридцать рубль.
Мурашкин был озабочен. Оставалось неясным, как выполнит он свою задачу - одним ударом уничтожить не в меру размножившиеся разбойничьи ватаги, срезать ту опухоль, которая закупоривала становую жилу рождающейся великой Руси, волжскую дорогу - путь на беспредельный восток, путь на сказочно богатый юг, тот путь, который открыли и сделали русским казанская и астраханская победы царя. И Мурашкин не считал себя обязанным выслушивать болтовню этого попрыгунчика, - довольно того, что, по воле государя, приходилось терпеть его, похожего на цаплю, около себя.
Беретт продолжал разглагольствовать:
- О, Русь - негоциант! Он покидаль пахать земля. Он прекратит глупоство и дикость. Я занесу это в мой журналь.
Стольник ожесточенно посмотрел на него. Так вот что он понимает, этот навостривший свою саблю и торгующий ею в Венеции, в Польше, на Москве!
А Беретт вспомнил о фразе из одного письма: "Если расти какой-либо державе, то этой" - и подумал, что дороги здесь дики и невообразимо длинны и что гарцевать перед своим полком и бесстрашно вести его в атаку на врага - это красиво и подобает прекрасному рыцарю и мужчине, а трястись вот так в седле - и даже без хорошего вина - через леса и степи, в которых уместились бы три королевства, подобает скорее кочевнику. И он потер свой зад и, усмехнувшись, отметил, что если московская держава еще вырастет, то, пожалуй, ему, капитану Полю-Пьеру Беретту, придется позаботиться о новом переходе на службу в государство более уютных размеров.
Крики и голоса раздались впереди. Ратники столпились вокруг чего-то на отлогом склоне, поросшем молодыми дубками. Мурашкин дал шпоры вороному.
Два мертвых тела были привязаны к стволам. Они были обнажены, уже тронуты разложением, со многими следами сабельных и ножевых ударов; оба обезглавлены. Головы чуть откатились по склону. Стольник долго глядел на них, потом перекрестился широким крестом, спешился и простоял без шапки, пока их зарывали.
- И кто бы вы ни были, - истово, как молитву, сказал он над их могилой, - гости ли купцы, аль простые хрестьяне, - за все, пред господом и государем, воздам вашим мучителям.
Он не знал, что то была месть и кара атамана вольницы есаулу Чугую и казаку Бакаке.
- По коням, - негромко, сурово велел он стрельцам.
В рыбачьей деревеньке Мурашкин собрал жителей. "Были; куда делись не ведаем", - сказали они о казаках.
- Никто не ведает? - повторил Мурашкин и оглядел толпу.
Тогда отозвалась женщина с круглым набеленным лицом и высокими черными бровями.
- Я скажу.
Мурашкин, по-стариковски мешкотно, опять слез с коня, подошел к ней, взял ее за руку.
- Звать тебя как?
- Клавдией.
- Открой, милая, бог видит, а за государем служба не пропадет.
- Не надо, я так... К Строгановым уплыли!
- Что говоришь? К Строгановым? Мыслимо ли? Прельстили тебя окаянные... Подумай!
Ласково, с добродушной грубоватостью он погладил ее белую пухлую руку.
- Красавица, - сказал Беретт и чмокнул губами.
- Не веришь, - метнулась женщина. - Лгу? Тут остались ихние. Я укажу: у них спроси!
В скрытом ущелье, указанном ею, из земляной ямы выволокли пятерых там таившихся. У одного были рваные ноздри.
- Ты вор? - спросил Мурашкин.
- Нет, - ответил Рваная Ноздря.
- Казак?
- Казак.
Казаков вздернули на дыбу.
- Молчи, Степанко, - корчась, хрипел Рваная Ноздря.
- О! - восторженно прошептал Беретт. - Он мольшит! Он знай: ex lingua stulta incommoda multa [от глупого языка много неудобств (лат.)].
Так и не понял воевода, куда девались Ермак и его люди. Из окрестных жителей многие, верно, и сами не знали, несли чушь: ушел в Астрахань, побежал к ногаям, подался воевать с поляками.
И Мурашкин двинулся восвояси, уводя с собой в колодках пойманных казаков, захватив женщину Клавку и некоторых жителей тех двух убогих деревенек, что и столетия спустя еще прозывались Ермаковкой и Кольцовкой.
Но темной ночью один из колодников, который несколько суток до того не спал, когда спали другие, а перетирал, корчась от боли, цепи на своих искалеченных ногах, - сбил наконец эти цепи и ушел, шатаясь, черный, в лохмотьях, с кровавыми глазами, страшный, зверообразный.
То был Филька Рваная Ноздря.
ВЕЛИКОПЕРМСКИЕ ВЛАСТЕЛИНЫ
Свейский мореход, о котором рассказывал Ермаку человек Строгановых, был норманн Отар, состоявший на службе у Альфреда Великого, короля Англии. Во второй половине IX века Отар поплыл по холодному рыбному морю, где коротко лето и долга темная бурная зима. Корабль Отара был узок и длинен, заостренные нос и корма круто подняты кверху. Ветер надувал четырехугольный парус на высокой мачте. И двадцать пар весел, продетых в отверстия по бортам, помогали ветру. А над бортами соединялись в сплошную стену щиты воинов.
Три дня Отар шел к полночи, и три дня он видел справа нагие скалы, узкие горла извилистых фиордов, суровую страну норманнов и викингов. Так он дошел до места, где китоловы поворачивают обратно свои корабли.
Но Отару хотелось узнать, есть ли конец этой стране или преграждает она море до самого царства вечной тьмы. И он поплыл дальше на север и плыл еще три дня.
Тут он увидел мыс, отвесный и черный, как бы обнаженный костяк земли. Солнце, хотя был полдень, едва поднялось над мысом. Волны били пеной о камень и больше ничто не преграждало моря.
Отар дождался ветра с запада и четыре дня плыл на восток. Стлался низкий берег, кривые деревья, словно хранившие на себе следы бури, цеплялись корнями за почву цвета золы.
Однажды мореплавателям явилась морская дева. У нее были женские груди и спина, длинные распущенные волосы качались на воде. Когда она нырнула, все увидели ее хвост, пестрый, как у тунца.