Страница 23 из 86
- Моя собачья жизнь, - говорит он жалобно.
Кого он боится? Разбойника, мук, пыток, раскаленных углей, горелого запаха собственного мяса? Или хозяев, могучих и всемогущих, тех, что за тыщу верст?
Он мелко спешно крестится.
Как на Волге да на Камышенке
Казаки живут, люди вольные.
У казаков был атаманушка
Ермаком звали Тимофеевичем.
Не злата труба вострубила им,
Не она звонко возговорила речь
Возговорил Ермак Тимофеевич:
- Казаки, братцы, вы послушайте,
Да мне думушку попридумайте.
Как проходит уж лето теплое,
Наступает зима холодная
Куда же, братцы, мы зимовать пойдем?
Нам на Волге жить - все ворами слыть,
На Яик идти - переход велик,
На Казань идти - грозен царь стоит,
Гроза царь Иван, сын Васильевич.
Он на нас послал рать великую,
Рать великую - сорок тысячей.
...Пойдем мы в Усолья ко Строгановым,
Возьмем много свинцу, пороху и запасу хлебного.
Странные речи услышали казаки.
Атаман, батька, звал казаков уйти от стрелецкого войска - к Строгановым в службу.
И, как на Дону, собрался круг. Никто его не созывал. Сами сошлись.
- Волю сулил? Вот она воля: курячьи титьки, свиные рожки.
И загудел весь круг:
- К купцам?
- К аршинникам?
- Землю пахать? Арпу [арпа - ячмень (татарск.)] сеять?!
Крикнул один из днепровских:
- Та нам с тими строгалями не челомкаться. Мы - до дому, на Днипро...
Но была тревога в гуденьи круга. Уже, в нескольких днях пути, выросли на горах по Волге черные виселицы. Воевода Мурашкин быстро двигался на Жигули.
- Браты-ы, продали-и!..
И вдруг, озираясь кругом, глазами выискивая человека в армяке, казак по прозвищу Бакака (Лягушка - на языке народа, живущего в тучных долинах за кавказскими горами) с бешеной руганью выкрикнул:
- По донскому закону!
Охнули, на мгновенье замерли. И расступились, когда внезапно шагнул в круг тот, о ком были сказаны страшные слова.
Кто-то свистнул. Десяток подхватил. Заревела сотня глоток. Он стоял в середке, пережидая.
Сквозь гул голосов, сквозь рев поношений и ругани прорывалось:
- Кольца в атаманы!
И в другом месте:
- Богданка люб!
И еще в новом месте:
- Гроза поведет!
И в каждом из этих мест сплачивались кучки людей, еще объединенные общей яростью, но уже враждебные друг другу. Дробился, рассыпался круг. Бритобородые днепровцы отбились в сторону. А со ската к реке, где держались вместе беглые боярские, донеслось:
- Будя ваших! Нам свой мужик атаман: Филька Ноздрев!
Он пережидал бурю. Ждал, пока утомятся глотки.
Но еще кто-то взвизгнул:
- Дувань казну!
Словно вырвался вздох из грудей у рядом стоящих. И пока не дохнуло это надо всей разношерстной, раздробленной, тревожно мятущейся толпой, пока не пронеслось и не спаяло ее, - Яков Михайлов сказал спокойно, даже не подымаясь с пригорка, на котором сидел:
- Что ж меня не кричите? Аль самому?
- Мещеряка в круг! - требовали снизу.
Но наверху захихикали. И, как бы истощив свою силу, не слившись в единый поток, угасла, опала ярость. Уже летело к сурово молчавшему человеку:
- Батька, скажи! Не томи!
- Дуванить? Казну дуванить? - прокричал Ермак голосом, срывающимся от злобы. - Кровь... кровь братов дуванить? Не дам! Волю - по перышку?!
- Воля игде ж? В холопы неволишь!
Ермак сорвал с себя зипун, будто тот душил его.
- Сам над собой донской закон сполню, коли порушу волю!
И тотчас остыл, пересилил сердце, заговорил быстро, свободно, с привычной властностью, уже чувствуя, что, стихши, слушают его; он не искал слов - легко они шли к нему сами, искусно складывались, и лишь сдавливало голос то, что клокотало в нем.
Одной головой крепко тело. Легко срубить долой голову, а срубивши не прирастишь. Тело о многих головах - как безголовое тело. Такова была гулевая Волга.
Он дал ей голову. К великой силе, к небывалой мощи вел. И невиданной крепостью стал крепок уряд станишников.
Кто собирал казну в войсковые сундуки?
- Ты собрал?
Он повертывался и допрашивал, указывая пальцем:
- Ты? Или ты?
Войско собрало. Уряд казачий, какого не видывали доселе. Ту голову, коей живо тело, теперь под топор? Ту казну, коей крепка воля, на дуван?
- Не, не про то, товариство, Ермакова песня поется!
Он замолчал, пригнулся, тихо стало.
Затем, негромко, вкрадчиво, как бы меряя глазом высоту нагрянувшего и кошачьим шагом подбираясь к нему:
- Не с великого на малое... не цепи лизать... не по кустам выть... Есть ли сила аль бахвал себя выхвалял: "я силач", да надселся, ломаючи калач?.. Разгонись, жилы все напряги - и дерзни, тут и сигани на самое великое!..
Остановился. Крикнул:
- Вона дорожка, никем не хоженная!
Потом припомнил - Дороша. Дорош наложил пошлины и дани за снасть свою и припас. В Дорошеву службу пошли; где же кабалы его?
И тихо, будто про себя:
- Горько ноне? А что ж? Полынь на языке, желчь в сердце. Да не мимо молвится: ум бархатный. Кто казаки? "В нуждах непокоримые, к смерти бесстрашные". Горькое привыкать ли хлебать? Выхлебаем хлебово, таган переворотим и по донцу поколотим. Выдюжим. Бог свят, выдюжим!
Он улыбался. Он говорил о камских непочатых землях, о соболиных краях, о стране, где _Б_е_л_а_я _в_о_д_а_. Не в неволю к Строгановым путь лежит, а на такую волю, какой уж никто не порушит.
И выговорил слово. Неслыханное.
- Казацкое царство.
И замолк.
Как пчелиное жужжание - в толпе. Кольцо вышел и кинул под ноги Ермаку шапку с лохматой головы.
- Пропаду, бурмакан аркан, что за песню, что за слово... А поеду с тобой!
Подбежал Брязга, вытащил, потряс саблю, закричал хрипло:
- Мечи, что ль, ребята, не отточены? "Дунай" давай! Выдюжим! Лезовый кладенец, женка казачья...
Медленно поднялся бурлак в онучах и, поддергивая штаны, сказал:
- Нам что Кама, что Волга... - стариковали, значит, мы... старики те... дело-то привычное - потягнем... Спина, спаси господи, зажила, крепка-то спина, мать пресвятая богородица!
Пан не спешил, поглядывал, послушивал и трудную эту речь, и ребячьи выкрики кидавших шапки удальцов-атаманов, которых разобрало, взяло за живое, и пчелиный зум переменчивой, уже преданно покоренной толпы (а что нового узнала, чего не ведала полчаса, час назад? Соловьиное слово! Слово - и власть...). Поскреб в затылке, хитрая ухмылка скользнула в усы.