Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 19 из 21

- Ну что вы? - улыбнулся Никифоров. - У нас разные взгляды. Я хочу справедливости, а вы хотите мне помешать.

- А вы знаете, директор, что рискуете?

- Вы тоже рискуете. Если я перешлю эту телеграмму в ваш партком?

- Не будьте наивны!

- Справедливость всегда наивна. Вот если мы в срок не отремонтируем, тогда я рискую.

- Да, любопытный вы человек, - с еще большей досадой, похожей и на угрозу, сказала Иванова. - Ну что ж!

Она уходила, не прощаясь. Никифорову стало обидно.

VIII

Август уже перевалил за половину. Давным-давно отпели соловьи и умолкла, подавившись колосом, кукушка; зарябили в траве палые листья. Даже заяц больше не показывался.

Никифоров порой звонил Полетаевой, приглашал с проверкой или просто в гости. Однако у нее был свой план проверок. "Позвони мне! - слышал Никифоров ее голос. - Я давно жду". Было хорошо и правильно, что она звала его. Мир был населен голосами. Одни звучали громко и властно, другие тихо и печально. Первые голоса принадлежали людям, вторые - ветру, облакам и траве.

Он мог быть Никифоровым-на-колесах, Никифоровым-автоцентром, Никифоровым-семьянином... Все? Думал: "У каждого человека есть ангел. Бабушка стояла над кроваткой двухлетнего Саши и говорила его матери: "Когда ты, доченька, ложишь спать Сашурку, перекрести и скажи: "Ангел, спаси и помилуй моего сыночка от вечера до полуночи, от полуночи до рассвета" - и будет спать крепко, потому что его ангел охраняет".

- Вот скоро встретимся в горсовете, - ответила на последний его звонок Полетаева. - Я буду выступать на комиссии по здравоохранению. И похвалю вас, если не испортитесь к тому времени.

- Ты наш друг, - сказал Никифоров. - Мы на тебя надеемся.

- О, какие друзья у санврача! - засмеялась она. - Оштрафованные да обиженные. Вот найду у тебя кучу грехов, тогда увидим.

- Зато мы полугодовой план все-таки не дотягиваем, - пожаловался Никифоров почти теми же словами, какими вечером говорил Лене. И заметил это.

Утром он гнал на работу, не пристегиваясь ремнями. Он плевать хотел на ремень, сжимающий грудь и вроде бы спасающий при опрокидывании. Он не собирался опрокидываться. Утром всегда было хорошо, вольно, и какая бы забота ни ждала впереди, Никифоров весело мчался к ней.

Шедший впереди микроавтобус замигал левым указателем, Никифоров механически пристукнул по рычажку на рулевой колонке, включая правую мигалку и намереваясь пройти справа. Микроавтобус сдвигался к осевой, но вдруг снова стал возвращаться к обочине, тесня Никифорова к откосу. Никифоров засигналил, затормозил и понял, что не успевает остановиться. Страха не было. Не верилось, что так просто все случится. Он повернул руль вправо, дал газ и, используя единственный свой шанс, попытался проскочить по глинистой обочине по-над откосом. Тут он вспомнил, что не пристегнут ремнем. "Давай!" - сказал Никифоров машине, словно она должна была понять, что спасает его и себя.

Никифоров все еще ехал прямо и не переворачивался. Зеленоватый бок микроавтобуса остался позади. Он стал выруливать на дорогу. Он видел, что откос отдаляется, но думал, что сейчас опрокинется. Даже затормозив и остановившись, он продолжал так думать. Потом застучало сердце, он часто задышал, сделалось душно. Микроавтобус прошмыгнул рядом.

Никифоров подумал, что все они одиноки в кабинах "Жигулей", автобусов, грузовиков, отделены закаленным стеклом и мощным мотором, словно так и нужно.

Дорога была пуста. Кто бы помог Никифорову, если бы он сейчас стонал, придавленный к рулевому колесу? Он словно увидел Лену и Василия. Как бы они жили без него? Неужели он мог умереть? Ему сделалось стыдно от бессмыслицы, едва не задевшей его. Вышел, поглядел на следы шин, на узкую полоску земли толщиной в палец, отделившую это солнце, эту позднюю росу на подорожниках, этого мокрого кузнечика.

Он осторожно присел, но кузнечик отпрыгнул и затерялся в зелени откоса. "Нина, мне повезло, - сказал Никифоров. - Хочешь, я тебе позвоню?" "У вас снова сломались холодильники?" "Мне повезло. Вот только кузнечика не поймал". "Ты, наверное, ненормальный. Ну что ты меня тревожишь? Мы ведь уже все сказали друг другу. Разве ты что-то недоговорил?" "Помнишь, ты говорила: представь стену, тебе надо ее преодолеть?"





Из кабинета Никифоров позвонил ей.

- У нас барахлит система вентиляции. Надо бы замерить окись углерода. Так он говорил, и это означало: "Давай встретимся".

- Мне сейчас некогда. Но я выберу время, загляну к вам, - отвечала она, и в голосе ее слышалось: "Давай".

- Я пришлю машину, - спокойно говорил он, и это была мольба: "Когда встретимся?"

- Я сама вам позвоню, - уточняла она, предостерегая: "Я ведь несвободна". Ее голос был весел, в нем слышались та поляна, урок цветов, ее руки поддерживали его голову.

- Эх, - воскликнул Никифоров, положив трубку, оглядываясь вокруг. Ему улыбнулись с фотографии экипажи космических кораблей "Союза" и "Аполлона". "Ну как? - словно спросил их Никифоров. - А я вот тут! Я вас приветствую".

У Никифорова наступили светлые мучительные дни. Он ждал нового свидания, звонил, и они разговаривали о работе холодильников и вентиляторов. Как-то вечером он смотрел телевизор, вошла жена и села рядом. Прибежал Василий, кряхтя, влез между ними, повернулся, умостился, и Никифоров представил, что входит другая женщина, тоже садится, и обе молчат. И обе близки, а останется только одна. Теперь он был ласков и внимателен к жене, понимая, что не она виновата в том, что с ним происходит. Он был то счастлив, то несчастлив, когда вспоминал, что скоро увидится с Полетаевой. Он не мог молчать об этом, хотелось кому-то рассказать, отвести душу. Как будто в шутку Никифоров признался Журкову, что влюбился в замужнюю женщину и не знает, что делать. Но тот не поверил: ты, мол, не бабник и никакая замужняя на тебя не позарится.

Если бы можно было повернуть жизнь назад, найти ошибку и поправить! Но ошибки не было. Это лишь сейчас Никифорову казалось, что Лена полюбила его уже после свадьбы, что ее ровное чувство, охватывающее мужа, ребенка, семейный быт, было слишком простым и каким-то хозяйственным. Семья - это уже несвобода, открытие друг в друге недостатков, заботы, привыкание. А до семьи - разбег, полет, свободное счастье, но это стерлось в памяти, словно ничего и не было.

Полетаева все-таки приехала к нему. Он не ждал, покраснел. В кабинете был посторонний, работник московской дирекции. Она быстро шла к столу своей свободной походкой, чуть раскачиваясь. Каблуки белых босоножек постукивали.

- Здравствуй, товарищ Полетаева! - воскликнул Никифоров. Ее рука пожала его руку, а глаза спросили: "Рад?" - Я тебе дам зама главного инженера Иванченко, а через полчаса сам освобожусь.

- Хорошо, Александр Константинович. Как у вас? Все нормально? А то я буду проверять. - Она кивнула на большую сумку, в которой угадывалась коробка газоанализатора.

- Смело проверяй. - Никифоров вызвал Иванченко, и Полетаева ушла.

Спустя сорок минут, проводив московского представителя, директор направился в цех. Он шел мимо полуразобранных сиротливых машин. У каждой чего-то не хватало: то ли подвески, то ли мотора, то ли крыльев. Колко мерцал огонь сварки, скрипели подъемники. Иванченко и Полетаева шли ему навстречу. Заместитель главного старался забежать вперед, придержать ее.

Полетаева остановила малярный участок: содержание толуола в атмосфере в семь раз превышало норму.

- Да говорю вам: вентилятор ремонтируется! - сказал Иванченко. - После обеда все поправим.

- А здоровье людей? - спросила она. - Вот поправите - пускайте. Полетаева виновато взглянула на Никифорова. - А говорили: все в порядке!

В директорском кабинете она стала писать акт. Прядь черных волос спадала ей на висок, изгибалась, стекала к шее. Тонкая золотая цепочка покачивалась в такт движению руки. Венок из нивяников почудился Никифорову.

Он прочитал акт.

- Нина! - укоризненно сказал он.