Страница 4 из 8
Я только рвался быть первым, самым отличимым, лучшим, но на самом деле первее первых и главнее был Фима, наш старший пионервожатый. Уже студент, не мальчик, высокий кудрявый еврей, быстрый, полный энергии, выдумщик и весельчак. Он был главный, первый. Придумал, например, военную игру - утром, когда весь лагерь на линейке, показывает: смотрите, на мачте болтаются только два обрезка от веревки, флага нет, украли или другой лагерь, или деревенские. А знаете, что бывает на войне, если полк потеряет флаг, знамя? Конец всем, расформирование. Знаете?.. Знаем!.. Ну тогда в бой, в поход! Чтоб вечером флаг был на месте! Всех разбивают на боевые звенья - по трое, по пятеро, рисуют карту, стрелами намечают маршруты - и вперед!.. За эти выдумки и игры его обожали, слушались, как настоящие солдаты. Он затевал костры, викторины, песни, конкурсы.
Но у меня с ним вечные конфликты; я все хочу по-своему, а он по-своему, по законам лагерной казенной дисциплины. Например, все с голыми головами или в панамах, пилотках, а я - в любимой своей серенькой кепочке набекрень, на левый чуть глаз, как моряки бескозырку. "Сними свою кепку!" "Почему? Не сниму!" - "Не почему, а сними!" - "Не сниму!" "Хватит в этой кепке, кому сказали!" "Кому сказали?" - отвечаю нахально. Или делаем стенгазету, я выбран в редколлегию, стараюсь. Фима подходит сзади со спины, смотрит на ватман, который я разрисовываю. Допустим, надо нарисовать, как водилось в таких газетах, какой отряд на каком месте: отстающий - черепаха, второй - автомобиль, третий - катер или самолет.
Ф и м а. Э, почему у тебя ракета, а не самолет?
Я. Фима, но ракета же быстрее.
Ф и м а. Ракеты не положено! Переделать!
Я. Переделывать не буду!
Ребята гундосят.
- Фима, так лучше!
Ф и м а. Сделать как надо!
Я. (Голову набок, кепочку еще чуть на глаз). Не буду переделывать!
Швыряю кисточку в стакан и ухожу.
Фима орет - голосище на весь лагерь:
- Вернись, кому сказали!
Еле слышно шепчу, одними губами:
- Хрен тебе!
Когда орут и давят, этого я совсем не люблю.
Вечерами, после отбоя, вожатые собирались в своем домике, где жили отдельно, видимо, выпивали, слышались оттуда смех, гитара. Фима пел под гитару незнакомые мне песни, и, прислушиваясь, я думал, что спел бы получше. Случился однажды странный эпизод. С утра всем лагерем отправились в дальний поход. Обед дали сухим пайком - в рюкзаках, вода в фляжках, обувь самая битая, походная, галстуки чтоб у всех - категорически. Шли по трое. Я пристроился между Таней и Наташей.
Утро было нежаркое, птицы гомонили вовсю. Нам хорошо шлось втроем, дружно. Но вдруг один преподлый малый, Борька Прыщ, в самом деле с цветущими по щекам прыщами, давно уже, как я заметил, крутившийся возле Тани, примчался откуда-то из хвоста колонны, хотел влезть в нашу тройку - мы не пустили. Тогда он начал носиться кругами, забегать то спереди, то сбоку лишь бы что-то сказать Тане или дотронуться до нее. Она один раз его оттолкнула, другой, потом Наташа его погнала; нет, он продолжал лезть и настырничать. Убегал назад, возвращался, совал девочкам какие-то цветы, листья, еловые ветки с распустившимися зелеными хвостиками. Нарывался, словом. "Ты, Прыщ, не лезь!" - сказал я ему и раз, и другой. Меня стала забирать злость, ясно же, что он перед Таней выкобенивается. Я видел, как он глядит на нее, чувствовал, у него к ней - то же, что и у меня. Вот этого уж нельзя было стерпеть! Он умчался опять назад, вился там, как оса. Пусть только вернется, сказал я. Не надо, произнесла Наташа, кажется, более Тани понимая, что я бешусь. Прыщ вернулся и нагло стал втискиваться между мною и Таней, чтобы занять мое место. Больше терпеть нельзя было. Я схватил его, сбил на землю, дикое, незнакомое чувство - оказывается, ревность - сотрясало меня. Бросившись на парня, я стал молотить его изо всех сил - по башке, по прыщавой морде. Хотелось изничтожить, разорвать его, вбить в эту пыльную дорогу. Таня и Наташа стали отдирать меня от него. Он орал, плакал, подскочили другие ребята.
Расквашенные прыщи обагрили лицо Борьки кровью, но я продолжал колотить его - комьями спекшейся грязи, кулаками, рюкзаком с продуктами, кажется, мог бы убить, такая кипела ненависть. Прибежала толстенькая физкультурница Надя, тоже стала меня оттаскивать. Не помню никакой другой драки, чтобы так яро, ненавистно хотелось мне подавить врага, причинить ему боль.
Не знаю, сколько бы еще терзал этого несчастного Прыща, но налетела сзади длинная тень Фимы. Он затрубил своим голосищем, как олень, ручищами своими сорвал меня с Борьки и поставил на землю, стукнув ступнями, словно деревяшку, заорал:
- Опять! Ты! Вечером на линейку!
Я поднял свою кепочку, отряхнулся ею, встал на место между девочками. Народ по колонне гудел и пересказывал событие. Таня хмурила брови, но лицо у нее пылало, возможно, от ее нарядного галстука, отражающего солнечный свет. Прыщ срывал листы подорожника и прикладывал к лицу. Мы пустили друг в друга еще пару ругательств. Я опять посмотрел на Таню, я видел: она поняла.
Мне было стыдно, жаль несчастного Прыща и себя: зачем я был таким? Что, что со мной случилось? Я же не был вообще злым, это на меня не похоже. даже гадко как-то. Стыдно. Вечером, гуляя с Наташей уже после линейки, где мне дали выговор, мы обсудили все происшедшее. Я хотел разобраться в своей злости: в чем дело? И среди разговора у меня выдавилось, пролепеталось: "Лу...лю...б...лю ее". Еще розово-озаренное лицо Тани не шло из головы: зачем я подвел ее? И без того про нас всякие разговоры, а теперь вовсе раздуют. Опять виноват я.
3
На другое утро, после завтрака, Наташа остановила меня и передала плотный, вчетверо сложенный лист бумаги. Сначала я испугался. Раскрыл - на обороте листа, наискосок был нарисован цветными карандашами огромный тюльпан. На другой стороне - округлым девическим почерком стихи! "Я к вам пишу , чего же боле, что я могу еще сказать, теперь, я знаю, в вашей воле меня презреньем наказать..."
Ошеломило. Читаю, а сам дрожу. Конечно, сразу не понял, не узнал. Некий инстинкт подсказывал, что я где-то это читал или похожее, но сразу не догадался, я просто читал и дрожал, вибрировал от волнения. "Вся жизнь моя была залогом соединения с тобой, я знаю, ты мне послан богом..." Ясно одно: это ее стихи мне, ко мне. О том, что я хотел и боялся спросить. Ответ. "Ты в сновиденьях мне являлся, ты говорил со мной в тиши..." Конечно, это она говорит мне, вот ее почерк, ее слова, тюльпан на той стороне!.. Я начинал снова, перечитывал, перескакивал вперед-назад. Спрятал письмо под рубаху, побежал куда-то в кусты, в укромное место, чтобы никто не помешал. Ее, ее стихи тебе, дурачок, ответ, отмычка всем нашим взглядам, улыбкам, молчанию. Боже, оказывается, она тоже меня любит! Читаю, перечитываю - с конца, с середины. Трясусь от волнения. Вся гениальная энергия, красота, правда этих слов прямо-таки сотрясают меня. Все, что хотел сказать я сам, сочинял днями и ночами, - все обрело форму, формулировку. Теперь я услышал точно, что хотел выразить, что испытывал к Тане Боборыкиной. Все открылось и определилось. "Сначала я молчать хотела, поверьте, моего стыда вы б не узнали никогда..."