Страница 19 из 45
Зачем я терзаю себя, описывая это? Стефан, я исповедуюсь в своем старом грехе. Я рассказываю тебе все, что сделал, ибо я не в состоянии писать об этой женщине без такой исповеди. Посему продолжаю...
Никогда я не отдавался любовным утехам с таким самозабвением, Никогда я не знал такой неистовой страсти и сладостного чувства, какие узнал с Деборой.
Она считала себя ведьмой, Стефан, и потому - злой, и эти страсти были ритуалами дьявола, и она совершала их с таким неистовством Но клянусь тебе, у нее было нежное и любящее сердце, отчего она являла собой ведьму редкой по могуществу породы.
Я оставался в ее постели до самого утра, Я засыпал на ее благоуханной груди. Я постоянно плакал, словно мальчишка. С мастерством искусительницы она разбудила всю мою плоть. Дебора раскрыла мои самые потаенные страстные желания и играла с ними, удовлетворяя их. Я был ее рабом. Однако она знала, что я не останусь с нею, что мне надо возвращаться в Таламаску. Поэтому в последние часы она лежала тихо и грустно глядела в деревянный потолок балдахина, в то время как сквозь ткань занавесей начал проникать свет и постель стала нагреваться от солнца.
Я вяло оделся. Во всем христианском мире у меня не было иных желаний, кроме души Деборы и ее тела. И все же я намеревался ее покинуть. Я намеревался вернуться домой и рассказать Рёмеру о том, что совершил. Я возвращался в Обитель, которая воистину стала моим убежищем, домом, заменила мне и отца и мать. Другого выбора у меня не было.
Я думал, что Дебора выгонит меня с проклятиями. Но такого не случилось. В последний раз я умолял ее остаться в Амстердаме и пойти со мной.
- Прощай, мой маленький монах, - сказала мне Дебора- Доброго тебе пути, и пусть Таламаска вознаградит тебя за то, что ты отверг во мне.
У нее полились слезы, и, прежде чем уйти, я начал с жаром целовать ее открытые руки и снова зарылся лицом в ее волосы.
- А теперь уходи, Петир, - наконец сказала Дебора- Помни меня.
Наверное, прошел день или два, прежде чем мне сказали, что Дебора уехала. Я был безутешен и лежал, заливаясь слезами. Я пытался слушать то, что говорили Рёмер и Гертруда, но не понимал их слов. Насколько могу судить, они не сердились на меня, хотя я думал, что они рассердятся.
Не кто иной, как Рёмер, отправился потом к Юдифи де Вильде и приобрел у нее портрет Деборы кисти Рембрандта ван Рейна, который висит в нашем доме и по сей день.
Возможно, прошло не менее года, пока ко мне вернулось телесное и душевное здоровье. С тех пор я никогда не нарушал правил Таламаски. Я стал вновь ездить по германским государствам, по Франции и даже посетил Шотландию, выполняя свою работу по спасению ведьм и делая записи об их мытарствах, чем мы всегда занимались.
Теперь, Стефан, тебе известна подлинная история Деборы. И ты знаешь, каким ударом было для меня спустя много лет узнать о трагедии графини де Монклев, оказавшись в этом укрепленном городишке, у подножья Севеннских гор, в провинции Лангедок. Узнать... что графиня - это Дебора Мэйфейр, дочь шотландской ведьмы.
Ах, если бы здешние горожане не знали, что ее мать когда-то была сожжена. Если бы в свое время юная невеста не рассказала о своих секретах будущему мужу, плача у него на груди. В моей памяти сохранилось ее лицо, когда в ту ночь она сказала мне: "Петир, с тобой я могу говорить и не бояться".
Теперь ты понимаешь, с каким страхом и отчаянием я переступил порог тюремной камеры и почему до самого последнего момента не допускал мысли, что женщина в лохмотьях, скрючившаяся на охапке соломы, может поднять голову, узнать меня, назвать по имени и в своей безвыходной ситуации полностью разрушить мое обличье.
Однако подобного не случилось.
Когда я вошел в камеру, приподняв полы своей черной сутаны, чтобы манерами походить на духовное лицо, не желающее мараться в окружающей грязи, я взглянул на нее сверху и не увидел на ее лице никаких признаков, что она узнала меня.
Тем не менее меня встревожил пристальный взгляд графини. Я тут же объявил этому старому дурню приходскому священнику, что должен расспросить ее наедине. Старик очень не хотел оставлять меня один на один с нею, однако я уверил его, что повидал немало ведьм и эта ничуть не испугает меня. Я должен задать ей множество вопросов, и, если только он соблаговолит обождать меня в священническом доме, я вскоре вернусь. Затем я достал из кармана несколько золотых монет и сказал:
- Вы должны взять это для своей церкви, ибо я знаю, что доставил вам немало хлопот.
Это решило исход дела. Старый идиот удалился.
Нужно ли говорить тебе, сколь презренны для меня были эти разговоры и убеждение священника, что я не должен остаться с графиней наедине, без стражи? Да и что я смог бы сделать для нее, если бы решился? И кому до меня удавалось подобное?
Наконец дверь за священником закрылась, и, хотя за нею слышался громкий шепот, мы были наедине. Я водрузил свечу на единственный в камере предмет мебели - деревянную скамью и изо всех сил старался не дать воли слезам, когда увидел Дебору. Я услышал ее тихий голос, почти шепот:
- Петир, неужели это ты?
- Да, Дебора, - сказал я.
- Но, надеюсь, ты пришел не затем, чтобы меня спасти? - устало спросила она.
От звука ее голоса мое сердце всколыхнулось, ибо это был тот же голос, каким она говорила тогда, в своей спальне в Амстердаме. Он лишь приобрел чуть более глубокий резонанс и, возможно, некую мрачную музыкальность, вызванную страданиями.
- Я не могу этого сделать, Дебора. Хотя я и буду пытаться, но знаю, что потерплю неудачу.
Мои слова ее не удивили, тем не менее она улыбнулась.
Снова подняв свечу, я пододвинулся к Деборе поближе и опустился на колени, встав на сено, чтобы заглянуть в ее глаза. Я увидел знакомые черты лица и прежнюю милую улыбку. Мне показалось, что это бледное, исхудавшее создание - моя прежняя Дебора, уже обратившаяся в дух и сохранившая всю свою красоту.
Она не подвинулась ко мне, но лишь вглядывалась в мое лицо, словно писала с меня портрет. Я пустился в поспешные объяснения, звучавшие слабо и жалко. Я рассказал, что не знал о ее беде, поэтому прибыл сюда один, выполняя работу для Таламаски, и с болью узнал, что она и есть та самая графиня, о которой в городе столько разговоров. Я сказал, что знаю о ее апелляциях, поданных епископу и в Парижский парламент, но тут Дебора остановила меня, махнув рукой, и сказала: