Дети порубежья

– Хорошо. Будь по-твоему. А этого мерзавца я из-под земли вытащу, и он у меня птичкой запоет – кого убивал, когда и как.

– Спасибо, друг. И еще одно, – Вэрд вздохнул, – Риэста и дети. Когда меня осудят, им придется тяжело. Пусть возвращается в Квэ-Эро, к Тэйрин. Проследи, чтобы она не наделала глупостей. – Вэрд как никто другой знал, на что способна его Риэста в минуту отчаянья. Но Саломэ Светлая не отличается мудростью Энриссы Златовласой и не пощадит ни еретика, ни его жену, если та осмелится заступиться за мужа.

32

Поздняя осень – период затишья в светской жизни, но в этом году при дворе отменили даже скромные танцевальные вечера, проходившие обычно по пятницам. Наместница разлюбила танцы – положение в стране не располагало к веселью. Чанг подавил бунт в Астрине быстро и безжалостно, не разбираясь, кто прав, кто виноват.

На галеры и в рудники отправились как участники погромов, так и праздные зеваки. Вешали тоже всех подряд – министр государственного спокойствия велел казнить каждого десятого бунтовщика, так что судьи выполняли приказ не утруждаясь долгими разбирательствами. В Астрине Чанга прозвали «душителем», говорили, что он обманывает доверие наместницы, что она не знает, как он усмиряет мятеж.

Саломэ знала – министр был беспощаден не только к бунтовщикам. Каждый день он клал на ее стол новые донесения: столько-то арестовано, столько – казнено, столько оштрафовано (читай – лишено средств к существованию). И каждый раз она хотела крикнуть: «Хватит!», но не осмеливалась, слишком свежи в памяти были слова Чанга: «Как обычно, ваше величество, кровью и обещаниями». До обещаний пока не дошло, но крови пролилось столько, что Саломэ впору прозывать Кровавой, а не Светлой.

Как же тогда Энрисса сумела усмирить мятеж бескровно? А ведь ей не с чернью безоружной пришлось дело иметь, а с лордами и их дружинами. Почему Энрисса смогла, а она не может – ни предотвратить кровопролитие, ни остановить его? Ну почему, почему она не Энрисса?

Все свободное от государственных дел время наместница теперь проводила в часовне, подле статуи короля. Он обещал, что скоро вернется, и тогда она избавится от непосильной ноши. Король будет управлять и принимать решения, а она займет свое место подле его трона. Долг королевы – ублажать царственного супруга, родить наследника и раздавать милостыню бедным – это она сумеет. Ее предназначение – быть королевой, а не наместницей, неудивительно, что она не справляется.

Завершив утреннюю молитву, Саломэ поднялась с колен, вышла из часовни и, к своему удивлению, обнаружила в коридоре Леара:

– Леар? Вот уж кого не ожидала здесь встретить, – Все знали, что свою неприязнь к жрецам Хранитель распространял и на религиозные обряды. Он всегда говорил, что если человеку нужно побеседовать с богами, Семеро его услышат и без алтарей и посредников. А если не услышат, значит, не считают достойным ответа.

Подобные убеждения, весьма распространенные в империи лет этак пятьсот назад, во времена Саломэ Десятой Благословенной, вот уже четыреста лет как считались злонамеренной ересью, о чем Хранителю, разумеется, было прекрасно известно. Иногда Саломэ казалось, что Леар нарочно бесит окружающих, выискивая достойного противника.

Злые языки говаривали, что господину Хранителю слишком спокойно живется, вот и ищет, как бы поразвлечься. А совсем уже ядовитые языки добавляли, что за такие развлечения простых смертных отправляют послужить на благо Короны в места, не пользующиеся особой популярностью.

– Похоже, это единственное место, не считая заседаний совета, где я могу встретить тебя в последнее время.

Саломэ покраснела – и в самом деле, она вот уже две недели как не появлялась в библиотечной башне, и, что самое странное, осознала это только сейчас, услышав упрек в голосе Леара. Она попыталась оправдаться:

– Я собиралась, но ты же знаешь, что сейчас происходит…

– Неубедительно. Придумай другое оправдание, если уж берешь на себя труд объяснять мне свое нежелание меня видеть.

– Нет никакого нежелания!

– Тогда ты просто обо мне забыла? Это еще хуже, чем я ожидал. Ты настолько близко сошлась с невозмутимым палачом Чангом, что старые друзья уже не нужны?

Саломэ недоуменно посмотрела на Хранителя – что-то не так, это совсем не похоже на Леара. Она знала его с детства и могла поклясться, что Леар Аэллин никогда не стал бы выяснять отношения в коридоре, упрекать, требовать внимания, и, тем более, намекать на ее отношения с Чангом. Да, последние дни она много времени проводила в его обществе, но этого требовали дела, а в словах Леара, кроме обиды, наместница отчетливо расслышала оскорбительную нотку.

Она внимательно вгляделась в знакомое лицо: все, как обычно – золотистая кожа, сохраняющая теплый южный оттенок даже в осеннюю слякоть, взлетевшие к вискам брови, сейчас соединившиеся на переносице – верный признак недовольства, черные глаза… Но выражение… Откуда взялась эта масляная пленка, затянувшая ласковый бархат взгляда, которым Леар обычно встречал Саломэ? Раньше она отогревалась душой, посмотрев ему в глаза, теперь же хотела поскорее отвернуться.

– Что с тобой, Леар? Что-то не так? Ты болен?

– Я? К сожалению, здоров. Неужели нужно быть больным, чтобы удостоиться твоего внимания.

Саломэ захотелось поскорее закончить этот неприятный разговор и она избрала самый быстрый путь:

– Я зайду к тебе сегодня вечером, а сейчас мне нужно идти, – и, не дожидаясь ответа, торопливо ушла. Хранитель смотрел ей вслед до поворота, она чувствовала его взгляд спиной, словно по платью растекалось липкое холодное пятно.

– Оставь ее в покое! Ты ничего так не добьешься!

– А как надо? Подскажи, брат, научи меня. А я взамен ослаблю кольца. – Элло рассмеялся и провел ладонью по алмазной чешуе змеи, сжимавшей Леара в огненных объятьях. – Молчишь… не хочешь помочь? Но какие между нами могут быть секреты? Ведь ты – это я. Теперь уже навсегда.

– Нет! – Леар бился в стальном захвате, но лишь сильнее стягивал узы. Змея повернула к нему треугольную узкую голову и заглянула в глаза, обдав ледяным равнодушием. Он бессильно обмяк, прекратив сопротивляться.

Элло, взрослый, в сверкающей белой робе Хранителя, наклонился к нему и насмешливо пропел:

– Мой бедный глупый младший брат. Ты умереть теперь бы рад. – И, уже обычным своим голосом, – придется подождать. Еще не время.

Леар тихо спросил, не надеясь на ответ:

– Почему?

– Потому что ты остался жив и не дал умереть мне. У меня была вечность, чтобы научиться ненавидеть. И угадай, кого я ненавижу сильнее всех? – Элло запрокинул голову и расхохотался, – скоро, брат, уже скоро. Потерпи, и я подарю тебе свою вечность.

В дворцовом парке горели костры – садовники сжигали палую листву, дым, стелясь по мокрой земле, тайком пробирался во дворец, нахально проскользнув под носом у стражи, и растекался по коридорам. Пахло гарью, прелыми листьями и вскопанной почвой, потревоженной граблями. Дамы брезгливо морщили носики, поднося к ним кружевные платочки, смоченные в духах, и приказывали слугам закрыть окна поплотнее.

Кавалеры делились на две неравные части: меньшая – бледнолицые жеманные юноши, наивно считавшие свои ужимки изысканными манерами, следовали примеру дам, а порой и превосходили их в показательной брезгливости. Большинство же мужчин не обращало на осенние костры никакого внимания, а брезгливо морщилось завидев трепетных юношей.

Старожилы при этом вспоминали мудрый указ Энриссы – молодая наместница, только взойдя на трон, сразу же обязала дворянских сыновей, не исключая наследников провинций, служить в армии на общих основаниях. Войну за Свейсельские острова, длившуюся до того тринадцать лет, она закончила за три года. Нынешним жеманником не помешало бы послужить на благо отечества.