Дети порубежья

Сколько времени ей отпустил Творец? Что, если она так и не дождется Эльвина? Ни здесь, ни в посмертии. И другие ее дети – нерожденные и умершие… старый жрец, утешая, говорил, что невинные души младенцев ждут в посмертии своих родителей. Семеро сыновей… Эльвин – восьмой, младший.

У нее больше не осталось времени для раздумий – каждый день мог оказаться последним. Быть может, этот молодой жрец – последний дар Эарнира ей, запутавшейся в паутине страха и сомнений. Глэдис пойдет к нему и во всем признается. Если для нее еще возможно прощение, пусть этот юноша, которого простой люд за глаза называл святым, поможет ей обрести его.

Если же нет – она заплатит цену, заплатит с радостью, лишь бы только знать, что платить придется ей одной, а не Эльвину. Тогда она поручит Адану все рассказать Эльвину после ее смерти, чтобы сын мог очиститься, а жрец будет молиться за него. Семеро в свое время не ответили на ее молитвы, но она ведь была простой женщиной, не очень умной и не слишком доброй, а этот юноша – избранник бога жизни, святой. Его не могут не услышать.

В часовне царил полумрак: свечи, зажженные утром, успели догореть, а жрец, против обыкновения, не торопился заменить их новыми. Глэдис задержалась на пороге, вглядываясь в сумрак – никого. Тихо и пусто, только на скамье белеет забытый платок. «Испытываешь меня на прочность, Эарнир? Думаешь, испугаюсь?» – Грустно усмехнулась она про себя и решительно направилась к алтарю. Остановилась возле ступенек, ведущих на алтарное возвышение, протянула руку, чтобы коснуться гладкого дерева, и замерла на середине жеста.

Они были там, в нише за алтарем, она видела их, как на ладони. Два светлых тела, в бесстыжем переплетении страсти, его кожа чуть темнее, цвета топленого молока, ее – белоснежная и пышная, как только что взбитые сливки. Ее руки, обхватившие его спину, его губы, прильнувшие к ее шее. Они двигались: сначала медленно, потом все быстрее, быстрее… Глэдис стояла так близко, что видела капельки пота, выступившие на спине мужчины. Тишину нарушил стон, сорвавшийся с его губ, и этому стону вторил женский, глухой, гортанный, из самой глубины естества.

Услышав стон, Глэдис скинула оцепенение: она опустила так и не коснувшуюся алтаря руку и бесшумно вышла из часовни, осторожно притворив за собой дверь – слуги не жалели масла на петли. Графиня брела по коридору, не видя, куда идет, натыкаясь на стены, вышла в сад, не обращая внимания на омерзительный дождь, добежала до беседки и опустилась на скользкую скамейку. Будь они прокляты! Будь они все прокляты! А она ведь почти поверила! Еще чуть-чуть, минутой раньше или минутой позже, и она бы открыла душу этой подлой твари!

Жрец, слуга Эарнира, святой! Жалкий воришка, ничтожный лжец! Изливает семя в чужую жену, а потом встает и идет служить своему богу. Исповедует согрешивших служанок, увещевает загулявших стражников. Говорит о доброте, честности, милосердии! А Эарнир принимает подобное служение! Эарниру все равно: молния с неба не покарала прелюбодея, свод часовни не обрушился ему на голову, алтарь не разломился под грязной ладонью! Или как раз такая мерзость и нужна богу? Он ведь не требует от своих слуг целомудрия, так почему бы не послужить жизни на пару с чужой женой?

Теперь Глэдис смеялась над собой: такая наивность в ее-то возрасте. Разве она не знала, что в храмы идут либо отбросы, любители легкой наживы, не способные на честный труд, либо простодушные глупцы, вроде их прежнего жреца? Так почему этот мальчишка должен оказаться иным? И почему она должна вымаливать прощение у богов, довольствующихся подобными слугами?

Ведь это и вправду смешно: она пыталась спасти свою душу обратившись к бездушному жрецу. Бедный Эльвин, ее бедный мальчик – в мире, где такие боги, только слепец и может сохранить чистоту, потому что не видит грязи. Плевать на посмертие, теперь Глэдис была готова заплатить любую цену. Но ни ее невестка, ни этот жрец не будут смеяться над Эльвином за его спиной. Она хотела искупить свои грехи покаянием? И на этот раз ей не в чем будет каяться – эти двое заслужили смерть на алтаре Ареда. Проклятый, единственный из всех богов, всегда был с ней честен, она подарит ему напоследок две эти жизни, и впервые ее рука не дрогнет, опуская нож.

Бывший наставник Эльвина не удивился, застав графиню в своем доме. Эльвин назначил ушедшему на покой учителю содержание, чтобы тот мог не беспокоиться о куске хлеба и крыше над головой. О его подлинном призвании знала только вдовствующая графиня, а учителем он и впрямь был хорошим, не зря его из самого Сурема выписывали. После того, как Эльвин ослеп, Глэдис перестала приносить жертвы, и маленький человечек, однажды вернувший ей надежду, послушно ушел из жизни графини. Но сейчас он приветливо улыбался, разливая по чашкам дымящийся карнэ:

– Я знал, что рано или поздно вы придете, дорогая госпожа. Служение Восставшему отличается от служения Семерым – его избирают сердцем. А сердце не обманешь.

Глэдис поднесла к губам тонкий, словно бумажный, фарфор:

– Я никому не служу! Ни Семерым, ни Темному. Я платила за его помощь столько, сколько он требовал.

– Если это простая сделка, то что привело вас сюда сегодня?

– Я застала свою невестку с мужчиной.

– Нехорошо с ее стороны, но такое случается сплошь и рядом, – он сочувственно кивнул.

– Застала со жрецом Эарнира.

– Вот как? С тем самым Аданом? О нем говорят по всей провинции, люди специально приезжают в замок ради встречи с ним, подкупают стражников, чтобы попасть в часовню. Ходят слухи, что он святой.

– Я убедилась в обратном, – сухо ответила Глэдис, поставив чашку, так и не пригубив.

– И хотите восстановить справедливость, – ее собеседник рассмеялся, – погибнув на алтаре Темного, он точно станет святым. Посмертно.

– Меня больше не волнует посмертие. Даже свое собственное, не говоря уже о чужом. Я хочу справедливости здесь и сейчас. Мой сын слишком мягок и добр. Он оставит все как есть, если узнает.

– Ваш сын слишком брезглив. Но согласен, он не станет связываться.

– Вы знаете, чего я хочу. Я отдам Ареду этих двоих, пусть вернет моему сыну зрение!

– Разумеется, моя госпожа, разумеется. Я буду только рад помочь вам, хоть и не разделяю вашего благородного негодования. Но я понимаю – девица обманула вашего сына, а жрец обманул вас. Быть может теперь вы признаете очевидное: есть только один бог, достойный служения. Ареда называют отцом лжи, но он единственный не опускается до обмана.

– Аред не спас моего сына от слепоты!

– Зато спас от смерти. А вы, вместо благодарности, отреклись от него.

– Я испугалась. Решила, что Семеро – сильнее, что они наказали меня.

– Ну что ж… жрец Эарнира – достойная плата за прозрение. Не могу ничего обещать, но надеюсь, что мой Господин простит вашу слабость и примет жертвы благосклонно. Но вы понимаете, на какой риск идете? Графиня и жрец – не крестьянские мальчишки. Их будут искать, всю провинцию верх дном перевернут. А дознаватели уже в Инваносе.

– Этим-то что здесь понадобилось?

– Ищут Вэрда Старниса. Подозревают, что он укрылся в Инваносе, у старого друга. Его обвиняют в пособничестве слугам Ареда.

– Да, я слышала. Но не думала, что все зашло так далеко. Обвинять Старниса после того, что случилось с его сыном – вопиющая глупость! Но если он здесь, его рано или поздно отыщут – с Арно станется дать ему убежище, но не хватит ума спрятать как следует. – Графиня была невысокого мнения об умственных способностях своего родича, хотя тот худо-бедно управлял Инваносом вот уже тридцать лет. – Я не боюсь дознавателей. Даже к лучшему, пусть ищут Старниса, им будет не до сбежавшей с любовником графини. Я скажу, что застала невестку и жреца в часовне. После этого никто не удивится, что голубки упорхнули. Эльвин не станет ее искать.

– Ну что же, до полнолуния осталось десять дней. – Он вышел в другую комнату и вернулся с флаконом темного стекла. – Найдите способ подлить им этот состав в вино за ужином. Я приеду днем раньше, навестить своего ученика. Откуда мне знать, что он уехал в Сурем? Мои люди будут ждать за воротами.