Страница 16 из 18
– Мы с синьором дю Бартасом обсудили предварительные условия.
Ах, да! «Стража!» Точнее, «стра-а-а-жа!»
Объявился, значит?
На миг я пожалел, что назвал вчера свое имя. Педагогика – наука великая и полезная, но учить всех хамов подряд все-таки несколько затруднительно. Однако, как говорят мои земляки, коли взялся за гуж…
– Об условиях поговорим несколько позже.
Я оглянулся на замершую в кресле Коломбину, и тут на меня снизошло вдохновение. Вся жизнь – театр, сие не мною сказано. Благородный Илочечонк не станет разговаривать с «добрейшим синьором», мрачный мститель Ольянтай – тоже. А вот дон Сааведра дель Роха Эстебано, вице-губернатор Перу и кавалер Ордена Инфанта…
…Кислая мина, оттопыренная нижняя губа, тухлый взгляд. Не на врага – на полированные ногти правой руки.
– Поелику присутствующий тут синьор, а-а, позволяет себе некоторые замечания, смею предположить, а-а, что означенный синьор уже принес свои нижайшие извинения перед находящейся здесь же благородной дамой, а-а.
Не говорить – сплевывать слова. Именно так поступал брат Фелипе, играя Испанца. Дон Сааведра как раз незадолго до этого посетил Тринидад.
– В противном случае всякий дальнейший разговор между нами, а-а, становится более чем неуместен.
Я оторвал взгляд от ногтя безымянного пальца. Оценили?
Коломбина смотрела куда-то в сторону, шевалье удивленно моргал, толстяк же глядел виновато, втянув голову в плечи, отчего его шея, и без того короткая, исчезла без следа. Пухлые губы растерянно дрогнули:
– Я извинился перед синьорой Франческой! Извинился! Как только ее увидел, слово чести! Я извиняюсь и перед вами, синьор де Гуаира, поскольку мое вчерашнее поведение… Мое поведение…
«Стра-а-ажа!»
А он не из храбрецов! Извиняться можно по-разному.
– Вчера я был пьян… То есть все мы были пьяны, синьор! Маркиз Мисирилли предложил пугать прохожих, срывать с них плащи, ну, в общем, изображать banditto. Это, конечно, ужасно, но я был пьян. К тому же темнота, вы были не при шпаге, и мы решили…
Трус. К тому же дурак. Но это, как известно, не лечится.
– Я приняла извинения синьора Монтечело, – ледяным голосом отозвалась Коломбина.
– Хорошо, – кивнул я. – Извинения приняты, синьор. Но, насколько я помню, вас было трое.
Толстяк хотел что-то сказать, но дю Бартас его опередил.
– Маркиз Мисирилли и синьор Гримальди не желают извиняться. Синьор Монтечело прислан ими в качестве секунданта.
Толстяк потупил взгляд и попытался поклониться. Я вновь кивнул. Все-таки придется заниматься педагогикой.
– Однако, согласно кодексу поединков, принятых как во Франции, так и в Италии, вызов в данном случае может последовать только единичный, поелику не должно принимать второй, не удовлетворив первого…
Шевалье дю Бартас удовлетворенно потер руки. Он явно попал в родную стихию.
– По согласованию с синьором Монтечело, мы определили, что первым должен быть принят вызов маркиза Мисирилли.
Ага, того самого, что лишился фамильной шпаги! Наверно, крепыш сейчас там, на набережной, ныряет в желтую тибрскую воду. Все-таки реликвия!
– А посему, синьоры, – удовлетворенно подытожил дю Бартас, – остается оговорить условия, к коим, как известно, относится выбор времени, места, оружия, а также необходимость удвоить или же утроить поединок.
Шевалье даже цокнул языком от удовольствия. Действительно, вот это жизнь, vieux diable!
Я хотел было поинтересоваться, каким это образом нас с маркизом намереваются «удваивать», но внезапно вновь заговорил толстяк.
– Я в-вынужден… Право, мне весьма неловко, синьор де Гуаира… Но маркиз настаивает, категорически настаивает…
Синьор Монтечело неуверенно потер короткопалые ручонки и зачем-то оглянулся по сторонам.
– Маркиз Мисирилли требует, чтобы вы… То есть просит… то есть… в общем, ему нужны доказательства вашего… вашего, извините, благородного происхождения. Смею напомнить, что вы, синьор де Гуаира, были не при шпаге, к тому же вы изволили драться истинно мужицким, прошу прощения, способом…
Я еле удержался от улыбки. Толстяк не ошибся! Этим «способом» злые черные мужики лихо лупцуют благородных «донов», забывших, что Господь сотворил людей равными.
– Достаточно устного свидетельства, синьор де Гуаира. Обычного устного свидетельства от лица, известного мне или маркизу…
Я чуть было не посоветовал обратиться к мессеру Аквавиве, но вовремя прикусил язык.
– Можете поинтересоваться у кардинала Джованни Спала.
Толстяк быстро кивнул, показывая, что вопрос решен, но не тут-то было.
– Parbleu! Кажется, кто-то здесь мается насморком. Сейчас будем лечить!
Шевалье дю Бартас встал, аккуратно отставил колченогий табурет и шагнул прямо к разом побледневшему синьору Монтечело.
– Так вот, о насморке. Только полный дурак и мужлан не может почуять дворянина на расстоянии двух шагов. О таких дураков, синьор, не пачкают шпаги. Сначала им отрывают их сопливый нос, а затем секут! Вожжами!
Голубые глаза горели, бородка задралась вверх. Я невольно залюбовался доблестным шевалье.
– Так что можете передать глубокоуважаемому синьору маркизу, что за дворянское достоинство моего друга де Гуаира ручаюсь я, Огюстен дю Бартас. А ежели он усомнится в моем слове, я ему лично отрежу…
Шевалье мечтательно улыбнулся, не без смущения взглянул на невозмутимую Коломбину и вздохнул.
– В общем, отрежу уши. До свидания, синьор Монтечело, жду вас вечером или завтра утром. Я ужинаю после вечерни, а завтракаю в три[11].
Толстяк, пискнув что-то невнятное, поспешил выкатится в коридор. Хлопнула дверь.
– Канальи, mort Dieu! – резюмировал шевалье. – Может, им еще и герольда прислать? Да эти итальяшки попросту трусы!
Он резко повернулся, и тут его взгляд вновь скользнул по лицу Франчески.
– Ах, сударыня! Прошу прощения за то, что пришлось повысить голос, но эти макаронники!..
– Ни к чему, – девушка встала, дернула маленьким острым подбородком. – Это я прошу у вас прощения за неурочное вторжение. Я хотела убедиться, что с синьором де Гуаира не случилось беды. Маркиз Мисирилли – человек влиятельный и к тому же лучший фехтовальщик в Риме.
– Гм-м, – шевалье помрачнел. – А вы не знаете, сударыня, что предпочитает сей маркиз – шпагу или рапиру?
Я понял, что пора вмешаться.
– Дело не в этом.
Я подошел к столу, плеснул в кубок темно-красного, похожего на кровь вина, глотнул – и невольно поморщился.
– Между прочим, шевалье, с этим пойлом вас явно надули. Так вот, дело не в искусстве фехтования. Дуэли в Риме, как и во всем Папском Государстве строжайше запрещены. В лучшем случае – тюрьма лет на пять. Всем, в том числе и секундантам. Это в лучшем случае.
Я говорил, уже зная, каков будет ответ. На миг мне стало стыдно. Наивный голубоглазый шевалье готов поручиться для меня самым святым, что у него есть – дворянской честью. А я…
А я очень нуждаюсь в шпаге.
В надежной шпаге в надежных руках.
– Погодите! – я поднял руку, не давая дю Бартасу вставить слово. – Вы – изгнанник, эмигрант. Речь идет не просто о дворянском достоинстве. Поверьте, замок Святого Ангела ничем не лучше Бастилии.
При слове «Бастилия» шевалье невольно вздрогнул, но тут же гордо вздернул голову:
– Тем лучше, друг мой! Тем лучше!
– Вы оба ненормальные! – девушка топнула ногой, резко повернулась ко мне. – А вы!.. Разве… гидравликусам разрешены дуэли?
Я мысленно поблагодарил Коломбину за проявленный такт, мельком отметив, как брови достойного шевалье поползли вверх.
– Гидравликусам, – я вздохнул, – дуэли, конечно, не рекомендованы. Но эти синьоры иного языка не разумеют. Надо объясниться, иначе завтра они вновь пойдут срывать плащи и резать кошельки.
11
То есть в девять утра.