Страница 7 из 13
Рудж услышал скрежет стали о сталь, ощутил боль в груди. Враг, прижав кормчего коленом к земле, долбил ножом, пытаясь продырявить кольчугу. Похоже, он не соображал, что делает, иначе уже давно перерезал бы северянину горло. Боль изгнала туман из головы кормчего, и Рудж врезал противнику коленом между ног. Попал! Кинжал в последний раз царапнул по кольчуге – и хуридит повалился на бок. Рудж поднялся, зашипев от боли в ушибленной спине. Вынул меч… Никто на него не нападал. Пардов схватка людей не заинтересовала. Они обнюхивали сброшенную кормчим рукавицу.
Рудж возблагодарил Повелителя Судеб, зацепил ремень, болтавшийся на шее одного парда, за седельную пружину второго и вскарабкался в седло. Пард рявкнул, щелкнул зубами, но получил по носу – и успокоился. Рудж хлопнул его между ушей: пошел, приятель. Оставались еще два парда, но кормчий решил: им с Данилом хватит и двух. Светлорожденный, конечно, забрал бы всех, но моряк не знал правил сухопутной войны, одно из которых гласило: ничего не оставляй врагу.
– Кто ты и почему преследуешь нас? – на аркинно спросил Данил.
– А ты, имперец, что ты делаешь на землях Братства? – задыхаясь (светлорожденный крепко приложил его оземь), проговорил Дорманож.
Дерзость спасла Брату-Хранителю жизнь. Перерезать горло столь умелому и отважному воину? Все равно что выпить залпом тридцатилетнее вино. Светлорожденный охотно вернул бы хуридиту меч и продолжил поединок. Но это удовольствие придется отложить. В конце концов, он затеял игру не ради истребления монахов, а о пардах Рудж наверняка уже позаботился. Один удар кулаком – и монах обмяк.
Лучше бы Данил его убил. Но светлорожденный не знал, кому оставляет жизнь. И он не был бы Данилом Русом, если бы поступил иначе.
На полпути к лагерю северянин наткнулся еще на одного монаха. Этот оказался попроще. Первым же выпадом светлорожденный проткнул хуридиту икру, надолго лишив возможности бегать.
В лагере хуридитов Данил обнаружил следопыта – скулящего на четвереньках – и пару оставленных Руджем пардов.
Светлорожденный посвистел, сунул каждому по куску вяленого мяса – и они поладили.
Итак, набег завершился успехом. В одном только светлорожденный сильно сомневался: найдет ли его друг дорогу к их собственной стоянке? Впрочем, последнее не так уж важно. Данил отыщет его сам.
Светлорожденный в очередной раз оказался прав. Отъехав от лагеря монахов на порядочное расстояние, Рудж понял, что понятия не имеет, куда держать путь. Поэтому поступил просто: расседлал пардов, а когда звери улеглись, втиснулся между ними и тут же заснул.
Разбудил его Данил. Он прибыл со всей их поклажей и пардами. Ругать кормчего за беспечность светлорожденный не стал: бесполезно.
Трех пардов, взятых в деревне, и одного из похищенных ночью – отпустили. Два под седлом и один вьючный – вполне достаточно для путешествия в несколько сотен миль. В отличном настроении друзья отправились в путь. А вот для Дорманожа и его подначальных утро оказалось куда менее приятным.
III
Отпущенный Данилом пард вер нулся к прежним хозяевам. И хвала Величайшему, иначе пришлось бы нести брата Хара на руках. Дорманож собственноручно, с подобающими молитвами, зашил рану, однако встать на проколотую ногу брат Хар не мог. Что-то важное перерезал в ноге проклятый имперский меч. В общем, взгромоздили бедного Хара на спину парда и тронулись. Прошли с милю. И решили дальше не идти. Следопыт скулил, что яйца распухли, ловчий дважды блевать ходил, да и самого Брата-Хранителя крепко отделал имперец. Ах, как он сражался! Чудо, что всех не прикончил. Воистину, чудо!
Только собаки чувствовали себя прекрасно. Однако на охотничьих псах не поедешь. Это не упряжные.
– Опос,– скомандовал Дорманож.– Садись в седло и давай на тракт. Сколько до него?
– Миль шесть,– ответил следопыт.– Или пять.
– За час обернешься. А ты проводишь,– бросил он следопыту.
Тот заскулил было, но под тяжелым взглядом Брата-Хранителя сник. Дорманожу только повод дай – враз без передних зубов останешься.
Опос взгромоздился в седло, несчастный следопыт взялся за стремя – и отправились.
Вернулись, конечно, не через час, но до полудня. С пардами, взятыми именем Братства у проезжих купчишек. На тракте смахнули с пары возов купеческое барахло и с удобством доехали до монастыря. Засветло.
Риганское обиталище Братства – самое крупное в Хуриде. И самое значительное. Земель – за полмесяца верхом не объедешь. Одних рабов, бывало, до тридцати тысяч числилось. В лучшие годы. А сколько нынче людишек – никто не знал. Теперь подать по деревням собирали, а не по головам.
Сам монастырь невелик. Но крепок. Стены в тридцать локтей, башни, ворота, железом окованные. Твердыня веры.
Дорманож занимал в обиталище дом, лишь немногим уступавший дому Отца-Настоятеля. Сам строил. На собственные средства. А прежний дом – снес. Слева от Дорманожевых хором – Настоятелевы. Эти чуток повыше, ибо по уставу положено, чтоб над ними только храм возвышался. Справа от Дорманожа – казармы воинствующих монахов. С фасада – малое ристалище. Единственное открытое место в монастыре.
Жил Дорманож с удобствами. После одиннадцати лет, проведенных в столичном дворце Братства, и еще трех – во дворце Наисвятейшего, Дорманож привык к роскоши. Правилами, впрочем, роскошь не возбраняется. Если средства есть.
Хранительство в Ригане для Дорманожа – опала. Кабы не интриги – быть бы ему в числе Отцов-Управителей. Но опала – не казнь. Все еще может перемениться.
После вечерней службы Дорманож отправился к Отцу-Настоятелю. Тот весь истомился – так хотелось узнать, что же произошло. Но посылать за Дорманожем, чтоб явился с отчетом,– не стал. Сам придет. Отношения у Брата-Хранителя и Отца-Настоятеля – трудные. А ладить надо. Для общей пользы.
Расположившись с удобством на ложах, предназначенных для глубокомыслия, приступили к делу. То есть Дорманож рассказывал, а Отец-Настоятель слушал, запивая неприятные вести черным сладким вином.
Начал же Брат-Хранитель с того, что встретили они человека в облачении странствующего монаха. И сказал им тот человек, что бродят в Риганском лесу люди нехорошие. И в доказательство своих слов показал стоянку. Пока же Дорманож с Харом, спешившись, осматривали следы, монах пропал. И брат Опос, коему поручено было за смиренником приглядывать, только руками разводил. Монах пропал, даже следа не оставив, но след чужаков – остался. А посему решил Дорманож пренебречь охотничьим весельем ради долга и пустил собак по человечьему следу…
– Нехорошо вышло,– дослушав, пробормотал Отец-Настоятель.– Что будешь делать, Брат-Хранитель?
– Прошу твоего совета,– с деланным смирением проговорил Дорманож.
Настоятель знал – смирение фальшивое. И Дорманож знал, что Настоятель знает. Однако же ладить надо.
– Молиться следует,– поучающе изрек Отец-Настоятель.– Величайшему молиться. И святому Дихгиму, покровителю Риганского обиталища. Уверен ли ты, что не простые то разбойники, а проклятые имперцы?
Дорманож пожал плечами.
– Можно выяснить,– сказал он.– Помолившись.
Иначе говоря, послать к «лесным братьям» человечка. И спросить. Но прямо об этом не скажешь. Что «лесные», что «ночные братья», иначе именовавшиеся «черными повязками», перед Наисвятейшим – преступники. Но помнил Дорманож, и Отец-Настоятель тоже помнил: те из облеченных властью, кто вознамеривался с этими преступниками покончить,– кончали плохо. А кто с разбойниками ладил – извлекал немалую пользу. Для Братства. И для себя. Тем более, и овцы послушней, ежели дикие псы поблизости.
Помолчали ради солидности. Затем Отец-Настоятель сообщил, что должен подготовиться к святой службе. А потому Брат-Хранитель может удалиться. Что Дорманож и сделал.
Репутация Дорманожа требовала возмездия. Да и как ревностный представитель Братства он должен отыскать и покарать имперских шпионов. В первую очередь – отыскать. Брат-Хранитель потянулся к гонгу… и почувствовал: кто-то есть за спиной. Он резко обернулся, готовый излить гнев на бестолкового раба… Но увидел не раба, а незнакомого тщедушного человечка. Человечек лежал, развалившись на любимом ложе Брата-Хранителя.