Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 34 из 73

Тим — веселый гигант, и в городском платье остававшийся человеком леса, и Джон Воган — загорелый, атлетически сложенный, одетый по английской моде в черный костюм из тонкого сукна, строгость которого смягчали золотые пуговицы и белоснежный галстук; оба они ловили на себе взгляды элегантных и нарядных дам, украшавших этот новый, открытый всего три года назад зал в особняке Конде.

В переполненном зале почти не было людей, принадлежавших ко двору, лишь граф д'Артуа, как обычно, пришел посмотреть на красавицу Конта свою любовницу, игравшую сегодня роль Сюзанны. В начале ноября двор все еще был в Фонтенбло, где Австрия и Голландия готовились при посредничестве Франции подписать договор, который должен был положить конец разрушительной авантюре в дельте Шельды, длившейся вот уже год и сильно подрывающей авторитет короля. Договор был исключительно детищем Марии-Антуанетты. По нему Голландия обязывалась принести извинения Австрии и возместить убытки, часть из которых брала на себя Франция. Вот уже полгода, как Мария-Антуанетта стала для Парижа Австриячкой, в салонах кипел гнев просвещенной мысли.

Но если Версаль отсутствовал, то весь Париж был в этот вечер в театре, включая и входивших в моду «старых американцев»: Лафайета, Лозена, Ноайля, Бертье, Ламета и многих других, о ком партия королевы изо всех сил старалась забыть. В антрактах в полный голос обсуждали «позорный договор Фонтенбло».

Старые знакомые узнавали и приветствовали Тима, но ни один жест, ни одно слово не было обращено к Турнемину, хотя со многими он был знаком близко и даже сражался в одних рядах.

— Я считаю, что проверка проходит удовлетворительно, — шепнула Тереза Жилю, прикрываясь веером из крашеной слоновой кости. — Вас не узнают.

Идея принадлежала Бомарше, он предложил Турнемину провести вечер в театре и проверить, насколько новое лицо делает беглеца неузнаваемым.

«Пока вы безбоязненно не выдержите двойного огня свечей и взглядов, вы не будете уверены в своей роли», — говорил он.

Возвратившись из Фонтенбло и, как приказывал король, остановившись в гостинице Вайят, Жиль сразу же дал знать о себе Бомарше. Пьер-Огюстен принес ему веский знак королевского расположения: чек в банк Телюссона на солидную сумму в 25 000 ливров, что позволяло мнимому капитану Вогану жить с комфортом и даже занимать некоторое положение в парижском обществе.

— Вы теперь богаты или почти богаты, — сказал Бомарше, улыбаясь. — Кроме того, король хочет, чтобы вы навели справки в страховой кампании Ллойда о «Сускеане» и узнали, на какую сумму было застраховано судно. Он не видит причин, почему бы новому капитану Вогану, сыну и наследнику своего отца, не получить возмещение за кораблекрушение. Идея довольно соблазнительная. Что вы думаете дальше делать?

— Устроюсь с жильем, как приказал король, и постараюсь получить надежные сведения о супруге… а затем попытаюсь погасить свой долг перед вами.

— Но вы мне ничего не должны, черт возьми! — запротестовал Бомарше.

— Не говорите так! Помимо риска, которому вы подвергались, вы предоставили нам убежище и целый месяц кормили, одевали, обеспечивали удобствами. Наконец, вы нас просто спасли! Если бы не вы, я по-прежнему сидел бы в Бастилии, а королева и принцы были бы уже мертвы… Предлагая разделить со мной эти деньги, я лишь в малой степени возвращаю вам свой долг, тем более, как мне известно, вы испытываете финансовые трудности. Я прошу вас, Бомарше! Эти деньги ваши!

— Нет! Я не согласен! Неужели вы не догадались, шевалье, что король давно оплатил мне все, что я на вас потратил… Вы ничего не должны мне, может, только немного дружбы…

— В этом можете не сомневаться, но все-таки…





— Ни слова больше, иначе я обижусь. Видите ли, друг мой, мои долги доходят до такой астрономической цифры, что ваша великодушная помощь утонет в ней, но все равно я вам бесконечно признателен за это предложение. Впрочем, — добавил писатель, останавливая протестующий жест Турнемина, — я недавно написал господину Клонну, и мой друг банкир Бодар тоже собирается оказать мне поддержку, так что без лишних угрызений совести обзаводитесь жильем и будьте начеку. Мосье — дичь опасная, война ваша может оказаться затяжной и кровавой.

В тот же день Жиль принялся искать себе подходящее жилье. Он нашел его довольно быстро благодаря Тиму, жившему у вдовы Сен-Илер на улице Бак. У той же хозяйки Турнемин снял красивый особняк с садом и конюшней, заплатив вперед за полгода триста ливров.

Закончив с домом. Жиль поспешил в Санли за Понго, долгая разлука с верным индейцем давно уже огорчала Турнемина. Всю дорогу он спрашивал себя, какую роль придумал для Понго Превий, но результат превзошел все его ожидания. К Жилю вышел и склонился в молчаливом поклоне человек в белой чалме, в зеленой шелковой одежде, напоминающей редингот. Длинные мусульманские усы свисали на полукруглую густую бороду.

— Вы мне оставили индейца из Вест-Индии, — пояснил Превий, упивающийся впечатлением, которое произвело на Турнемина преображение Понго, — а я возвращаю вам индуса Великой Восточной Индии. Никого не удивит, что у американского капитана, избороздившего как Атлантический, так и Индийский океан, есть слуга, купленный где-то в Малабаре или Корсманделе…

Странно, что и на Западе, и на Востоке мужчины одеваются очень похоже…

Появление Понго на улице Бак осталось почти не замеченным местными жителями. В этом аристократическом квартале многочисленные чернокожие и цвета кофе с молоком слуги были обычным явлением, и индеец в темном левите, в белой чалме ничем не выделялся в многоязыкой и пестрой толпе, одетой в странные костюмы, взятые как будто с подмосток «Комеди Франсез» или Оперы. Он замечательно вошел в свою роль, даже длинные передние зубы спрятались под жесткой щетиной усов. Жиль с трудом узнавал своего друга.

— Понго очень доволен, — отвечал индеец на все расспросы Жиля. — Эта одежда удобней, чем европейская. И парик не царапает…

Дом был быстро обставлен. Понго завладел кухней, терпя присутствие двух местных женщин, нанятых для ведения хозяйства, в саду и конюшни трудился специально приглашенный работник. Конюшня могла вместить несколько лошадей, и Жиль, купив на конном рынке верховую лошадь для Понго, отправил его с письмами в Версаль: одно предназначалось мадемуазель Маржон, другое — Винклериду. Жиль сообщал другу свой новый адрес и просил по возвращении из Фонтенбло заехать к нему. И еще Понго должен был привести любимого коня Жиля — светло-рыжего Мерлина, длительная разлука с которым была так же ужасна для шевалье, как и заключение в Бастилию. Ожидая Понго, Жиль нервно мерил комнату шагами, словно нетерпеливый любовник.

Встреча была бурной. Умный конь узнал хозяина, заржал от радости и протянул свою шелковистую голову навстречу его ласкам, которых он так долго был лишен.

— Может, опасно приводить сюда лошадь? — спросил Понго, бесстрастно наблюдавший за ними. — Донесут…

— Ну и пусть! — отрезал Жиль. — Я и так уже лишился жены, не знаю, увижу ли ее живой, и теперь хочу окружить себя теми любимыми существами, какие у меня еще остались. С тобой и с ним я сильнее всех принцев мира…

В тот же вечер они отправились бродить по окрестностям Люксембурга. Жиля безотчетно притягивал особняк, построенный принцем по проекту архитектора Шальгрена для прекрасной графини де Бальби. Только она могла рассказать Турнемину, что стало с Жюдит: у графа Прованского не было от нее тайн. Шевалье так был в этом уверен, что на обратном пути из Фонтенбло завернул к замку Сент-Ассиз и посетил охотничий павильон Людовика XV в надежде застать там графиню. Но павильон был пуст, запущен, и ничто не напоминало о той, чья фантазия так лихо превратила приют охотников в любовное гнездышко или в одно из любовных гнездышек, ведь это было уже третье, известное Жилю…

Большой парижский особняк оказался таким же пустым и темным, как и охотничий павильон: высокие окна закрыты, двери заперты. Светилась только каморка сторожа, и Жиль, не колеблясь, постучал. Ему открыл пожилой сторож, он сказал, что мадам графини нет ни дома, ни в Париже, что она уехала в провинцию к больной матери. Когда вернется, неизвестно.