Страница 82 из 105
Он, конечно же, не мог различить тонкий белый силуэт девушки, неподвижно и скорбно стоявшей в одном из темных окон дома Гибсонов, полными слез глазами смотревшей, как он одним прыжком перескочил через изгородь…
Весь день лейтенант Гоэло выполнял свои обязанности машинально, абсолютно без всякого энтузиазма. Генерал Вашингтон, человек практический, но весьма слабо разбирающийся в психологии новоиспеченных офицеров, памятуя о тех делах, которыми его новый офицер в свое время занимался у Рошамбо, попросил его привести в порядок реестры его армии и взять на учет запасы, – увы, довольно скудные, – бывшие в их распоряжении этой зимой. Скучная бумажная работа совершенно не нравилась молодому человеку, чей взор довольно часто останавливался на каминных часах, в то время как с замершим в руке пером, витая далеко мыслями, он переносился в будущее, которое не имело ничего общего с галлонами пива и мешками муки.
От сладострастных мечтаний он очнулся только для того, чтобы рассеянно попрощаться со своим другом Тимом. Следопыт вновь отправился в Ньюпорт с поручением к французскому командованию. В глубине души он был очень доволен тем, что ему удастся засвидетельствовать свое почтение мисс Марте Карпентер, о существовании которой в последнее время он совсем забыл… С последним ударом 9-го часа Жиль уже перелезал через кизиловую изгородь, не отрывая взгляда от розового окна, за которым ждала его возлюбленная. Дверь еще не успела закрыться за ним, как она уже была в его объятьях… и все возобновилось!
Последующие ночи были такими же безумными и жгучими. Ситапаноки любила любовь. Она знала все ее ухищрения и тонкости и не раз могла убедиться в силе их воздействия на супруге, тот, однако, оставался благоразумным и не терял головы. С этим же восхитительным юношей, молодым и пылким, она достигала вершин. Между минутами недолгого сна, впрочем, не разлучавшего их, любовники любили друг друга со все возрастающим жаром, и с каждой ночью их взаимная страсть становилась еще сильнее.
Индианка больше не предлагала Жилю бежать с ней, и когда он сам было собрался заговорить на эту тему, закрыла ему рот долгим поцелуем.
– Оставь! Все устроится… Что-нибудь придумаем…
Но мало-помалу она опутывала его невидимой сетью своих чар. Ее красота, расцветшая в страсти, постепенно становилась опасным наркотиком, в котором юноша нуждался все больше и больше. Ситапаноки умела быть то пылкой, властной, то покорной до раболепства, великолепной пантерой, мурлыкающей и укрощенной, извивающейся в руках Жиля со счастливыми стонами. С каждым наступающим рассветом им все труднее давалось расставание, и молодой человек становился все мрачнее. Маленькая комнатка была для них замкнутым миром, райским садом, где царила в своей блистательной наготе прекрасная индианка, одновременно Ева и Змий, прекрасная индианка, которая поклялась себе навсегда и целиком завладеть им.
Она поняла, что одержала победу, когда однажды утром в момент последних поцелуев он обнял ее с еще большим жаром, чем обычно. Всю ночь он любил ее с каким-то исступленным неистовством, и она не могла добиться от него объяснения этому. Но в миг расставания он прошептал, целуя ее в шею:
– Генерал назначил твой отъезд. Сита. Через три дня ты должна будешь выехать в лагерь Сагоеваты.
Ситапаноки вздрогнула и напряглась.
– Три дня? – промолвила она тонким жалобным голосом. – Только три дня?
Жиль сжал ее еще крепче, как будто хотел слиться с ней.
– Да… но завтра ночью я приду за тобой! Мы убежим вместе, куда захочешь… на большое озеро, о котором ты мне говорила.
Это было так внезапно, так неожиданно, что индианка почти испугалась. Она тихонько оттолкнула Жиля, беспокойно вглядываясь в его лицо, осунувшееся от усталости и тревоги.
– Ты в самом деле хочешь увезти меня? Бросить прежнюю жизнь?
– Моя жизнь – это ты! С каждым часом ты мне все дороже. Я люблю тебя, Сита. Люблю как безумный! Я не могу оставаться здесь, бесконечно занимаясь бумагомаранием, если ты уйдешь навсегда от меня. Ты не представляешь, до какой степени я люблю тебя!
– Я тоже люблю тебя, – сказала она серьезно. – Я не думала, что так полюблю. Ты мне только понравился, и я хотела тебя, но теперь я даже не могу представить себе жизнь без тебя: ты мой господин. Но не будешь ли ты жалеть о том, от чего отказываешься? Сможешь ли ты вынести…
– Есть только одно, что я не смог бы перенести, Сита, – это знать, что ты с кем-то другим, в объятиях другого, в постели другого…
– Но твоя страна, семья… твоя карьера?
– У меня нет больше семьи, если вообще она У меня когда-то была, я ничто на моей родине и уже давно хотел бы обрести родину здесь. Что до моей карьеры… Вашингтон сделал меня офицером, однако мое оружие – это перо и чернильница. Как только кончится война, я опять стану ничем! Нет, Сита, я уеду без сожаления, раз у меня будешь ты! Сегодня вечером я приду в обычное время, но принесу мужскую одежду для тебя, и мы убежим вдвоем.
Она слишком хотела верить в это, чтобы отговаривать его.
– Я отдам всю свою жизнь, чтобы сделать тебя счастливым. Ты увидишь, как это замечательно – жить свободным, в чаще лесов, около большого озера, плещущего о скалы. Война в один прекрасный день закончится, и мы станем колонистами, у нас будут дети, земли, которые мы будем обрабатывать, дом, в котором я постараюсь стать женой по обычаю женщин твоей страны, может быть, целая империя… Наша страна огромна, и в ней все возможно. И еще я буду любить тебя, любить так, как никогда ни одна женщина не любила мужчину!..
Жиль взял в ладони прекрасное лицо с лучистыми глазами и разглядывал его несколько мгновений с бесконечной нежностью.
– Может быть, всего этого не будет… может быть, в конце пути мы погибнем, если твоему мужу удастся добраться до нас, но, может быть, это и есть наивысшее счастье: умереть вместе. Тогда не будет ни угрызений совести, ни возможных сожалений. Прощай до вечера…
И они обменялись целомудренным поцелуем.
Это был настоящий поцелуй обручающихся, который сметал все расчеты и алчные притязания жестокой жизненной схватки. Больше не было ни победителя, ни побежденного в этом жарком любовном поединке, в котором каждый из них бессознательно старался вырвать у другого то, чего он хотел. Теперь же это были двое, решившие устранить все, что разделяло их, все то, что, в конце концов, не имело такого значения, как их любовь. Они делали это, чтобы просто принадлежать друг другу. Она больше не была индейской принцессой, он не был больше ни бретонцем, ни солдатом короля Людовика XVI, ни офицером повстанческой армии молодых Соединенных Штатов. Они были два новых существа на заре мира. Спаянные желанием тела пробудили сердца, хотя их обладатели меньше всего ожидали этого.
День прошел как во сне. Жиль старательно, как никогда ранее, выполнил работу, которая еще сутки назад вызывала у него отвращение, затем упаковал мальчишеский наряд для Ситапаноки, собрал кое-что из припасов и оружия, необходимого тем, кто собирается углубиться в лесные дебри. Потом он написал три письма: одно для Вашингтона, другое для Рошамбо, еще одно для Тима – Жиль знал, что всегда может рассчитывать на помощь друга. Наконец, вместо того чтобы поужинать вместе с другими офицерами штаба, он поел в одиночестве в уголке харчевни и спокойно выкурил трубку, дожидаясь часа, чтобы пойти к своей возлюбленной.
Он чувствовал удивительную легкость, свободу, как часто бывает, когда примешь трудное решение. Все вдруг стало так просто. Достаточно было сказать «нет» честолюбию, обычной жизни, Старому Свету, который мог предложить ему только жалкое прозябание в тесных рамках своих дряхлеющих монархий, и даже Жюдит, которая будет напрасно его ждать, если только ее обещание, прозвучавшее как вызов, было действительно искренним. Маленькая рыжеволосая сирена из Блаве казалась предутренней грезой, исчезающей с первым солнечным лучом. В дальних уголках его памяти она осталась бесплотной тенью, цветком без запаха, хрупким отражением в воде… Она также была побеждена!