Страница 55 из 88
Сердце Марианны на мгновение замерло.
– Почему? Ведь не в привычках Императора казнить человека, даже виновного, без суда...
– Конечно, нет! Но события могут вынудить быстрей завершить это дело. Стены старой крепости толстые, и мы находимся на холме, но огненный круг опасно сужается. Сейчас Его Величество пойдет проверить наши средства защиты от огня и сделает для себя выводы о неминуемости гибели. Если нам придется покинуть дворец, судьба того человека будет, конечно, решена до нашего ухода. Вы же слышали Императора: негодник умрет до того, как мы покинем этот дворец.
Марианна почувствовала, что ее охватывает смятение. Только что, когда Констан указал ей место заточения «аббата», она испытала некоторое облегчение, ибо боялась, что он мог быть убит сразу кем-нибудь из окружения Наполеона. Но это облегчение исчезло, так как все, казалось, пришло в движение с пугающей быстротой. Несколько часов! Только несколько часов или даже минут – кто может знать – до вынесения приговора, безжалостного, как нож гильотины. И не будет больше Готье де Шазея... больше никогда!.. Эта мысль раскаленным железом впивалась в тело Марианны. Она любила его. Он был ее крестный, почти отец, и обе их жизни тесно переплетались, связанные невидимыми узами взаимной нежности. Если одна из них угаснет, что-то умрет также и в другой.
Марианна никак не могла понять, что довело его, человека мудрого и осторожного, князя Церкви, облеченного невиданной властью, незримой, но равной короне, до выходки экзальтированного фанатика. Несмотря на ненависть, которую он питал к Наполеону, это было не похоже на него. Тайное оружие дипломатии гораздо больше подходило к его темпераменту, чем выспренние апострофы... тем более что они ни к чему не привели. Но как теперь избавить от смерти этого хорошего человека, который всегда оказывался в нужном месте, чтобы спасти ее от опасности или вывести из затруднительного положения?
Быстрые шаги, заставившие скрипеть половицы в соседнем салоне и оторвавшие Марианну от размышлений, возвестили о приходе Наполеона. Мгновение спустя он был здесь, приостановился на пороге, затем, заметив стоявшую у амбразуры окна молодую женщину, быстро подошел к ней. Даже не дав ей времени приготовиться к реверансу, он обнял ее за плечи и с неожиданной нежностью поцеловал.
– Прости меня, крошка Марианна! Я не хотел причинить тебе боль! Это не тебя желал я поразить, а... не знаю даже, может быть, судьбу или человеческую глупость! Но тот жалкий безумец вывел меня из себя. Мне кажется, я мог бы задушить любого, кто подошел бы ко мне... Тебе уже не больно?
Она сделала знак, что нет, героически скрывая правду и даже пытаясь улыбнуться.
– Если эта ранка, – сказала она, касаясь ушибленного места, – хоть немного помогла разрядить нервное напряжение Вашего Величества, я бесконечно счастлива. Ведь я только... его служанка!
– К чему такая официальность! Если ты хочешь сказать, что любишь меня, скажи это просто, без придворных выкрутасов! Ведь ты наверняка думаешь: какой грубиян! Мы же оба уже давно знаем это. Теперь скажи мне, что я могу сделать, чтобы ты простила меня полностью! Можешь просить все, что хочешь, даже разрешение... снова творить свои безумства! Хочешь получить лошадей? Эскорт, чтобы сопровождать тебя в Петербург? Хочешь корабль? Ты можешь сейчас же отправиться в Данциг с приличной суммой в золоте и ждать там прибытия твоего пирата, который не может не заехать туда...
– Значит, Ваше Величество все-таки изменили мнение? Теперь вы считаете, что я могу найти счастье с Язоном Бофором?
– Нет, конечно! Мое мнение не изменилось. Но у меня появилось опасение, что я слишком много от тебя потребовал... и теперь подвергаю слишком большой опасности. Я хорошо понимаю, что мы теперь на грани риска. Только я и мои солдаты созданы для того, чтобы рисковать. Но не ты! Ты и так уже пережила много опасностей, пока добралась до меня. Я не имею права требовать от тебя большего...
Как это иногда бывает в особо драматических ситуациях, Марианне вдруг пришла в голову нелепая мысль. Не хотел ли Наполеон просто избавиться от нее? Видимо, Кассандра нравилась ему меньше, чем его маршалы, но ведь не важно, какое побуждение заставило его действовать. Его предложение было таким неожиданным, чудесным. Перед ее глазами снова вспыхнуло сияние. В этот момент она поняла, что в ее руках ключи от ее жизни и свободы. Одно слово... и через несколько минут ворота Кремля отворятся перед нею. Хорошо охраняемая карета унесет ее с друзьями к месту, где свяжется порванная нить и где, окончательно повернувшись спиной к Европе, она улетит к новой жизни, в которой будет только любовь. Но это слово она не могла, не имела права произнести, ибо оно равноценно второму смертному приговору ее крестному.
Зажегшийся в ней радостный огонек потух. Она медленно освободилась от рук Императора, склонив голову, опустилась к его ногам и прошептала:
– Простите меня, сир! Единственное, что я хочу просить, это жизнь аббата Готье!
– Что-о-о?
Он резко отступил, словно сраженный пулей. И теперь смотрел на нее, коленопреклоненную перед ним, в простом темном платье, с измученным лицом, большими, полными слез зелеными глазами и дрожащими руками, сложенными, как для молитвы.
– Ты сошла с ума! – выдохнул он. – Жизнь шпиона, этого подлого священника-фанатика? Хотя он и проклял меня и моих от имени своего Бога мести?
– Я знаю, сир, и тем не менее я не хочу ничего другого, кроме этой жизни.
Он вернулся к ней и схватил за плечи, заставив встать. Черты его лица посуровели, и в глазах появился оттенок стали.
– Полно, приди в себя! Объяснись! Почему тебе нужна его жизнь? Кто он для тебя?..
– Это мой крестный, сир!
– Как?.. Что ты говоришь?..
– Я говорю, что аббат Готье в действительности кардинал Сан-Лоренцо, Готье де Шазей... мой крестный, который всегда был мне отцом. И я умоляю ходатайствовать за человека, несмотря на его опрометчивые слова, остающегося для меня самым дорогим в мире.
Наступила такая глубокая тишина, что участники этой тягостной сцены слышали дыхание друг друга. Наполеон медленно опустил руки. Затем, отойдя от Марианны, он заложил одну в вырез жилета, другую – за спину и начал ходить взад-вперед с опущенной головой, верный своей привычке.
Он ходил так некоторое время, и Марианна боялась пошевельнуться. Внезапно он остановился и повернулся к ней лицом.
– Почему? Ну почему он сделал это?
– Я сама не знаю, сир, даю вам слово. После происшедшего я непрерывно думаю об этом и не нахожу разумный ответ. Ведь он человек спокойный, степенный, большого ума и верный служитель Бога. Может быть, приступ безумия...
– Не думаю. Здесь дело в другом. Мне кажется, ты плохо знала его, что тебя ослепила привязанность! Он просто ненавидит меня, я прочел это в его глазах.
– Это правда, сир, он ненавидит вас! Но, может быть, давая вам такой дерзкий совет, он просто пытался спасти вам жизнь!
– Ну уж нет! Кстати, не был ли он в числе тех непокорных кардиналов, что я приказал изгнать за отказ присутствовать на моей свадьбе? Сан-Лоренцо... это мне что-то говорит. Кроме того, мне приходилось слышать о нем в связи с вами. Ведь ваш брак устроил этот сующий везде свой нос человек.
Возвращение к обращению на «вы» вновь встревожило Марианну. Неумолимо восстанавливалась дистанция между нею и Императором, и скоро, возможно, он увидит в ней не свою недавнюю жертву, а просто крестницу мятежника.
– Все, что говорит Ваше Величество, правда, – с усилием сказала она, – однако я молю о снисхождении! Ведь мне обещано...
– Только не это! Разве мог я подумать? Безумие! Все женщины безумны. Освободить такого опасного заговорщика! И что еще? Почему бы не дать ему оружие и ключ от моей комнаты?
– Сир! Ваше Величество заблуждается. Я не прошу для него свободу. Только жизнь. Ваше Величество вольны заключить его в любую тюрьму... навсегда.
– Как это легко, в самом деле. Мы за тысячу лье от Парижа, окружены огнем пожаров. У меня нет другого выхода, кроме казни. И затем, я не могу помиловать его. Никто не поймет! Если бы еще дело шло о русском, возможно, что-нибудь можно было бы сделать. Но француз! Нет, тысячу раз нет! Это невозможно! Кроме того... он посмел говорить о моем сыне, этого я не прощу никогда! Предсказывать несчастье ребенку! Негодяй!