Страница 30 из 88
– Пусть убирается к черту! – бормотала она сквозь зубы. Она услышала за собою проклятия и ругательства в лучшей кучерской традиции. Видно, он недаром сидел на козлах. Но послышался также и скрип трогающейся с места кибитки. Марианну охватило непреодолимое искушение обернуться, чтобы увидеть, куда он поедет, но это было бы проявлением слабости, и она заставила себя идти спокойно дальше. В следующий момент он догнал ее.
Бросив вожжи Гракху, он спрыгнул на землю и бросился за Марианной. Схватив за руку, он заставил ее остановиться и повернуться к нему лицом.
– Мало того, что мы попали в такую передрягу, – закричал он, – так еще приходится терпеть твои капризы!
– Мои капризы? – возмутилась молодая женщина. – А кто виноват, по-твоему? Кто не хочет ничего слышать? Кто отказывается подчиняться чему бы то ни было, кроме своего непомерного эгоизма? Я не могу, ты слышишь, не могу позволить Аркадиусу принести себя в жертву. Ясно?
– Никто не хочет, чтобы он пожертвовал собой. У тебя удивительная способность все искажать.
– Ах, в самом деле? Хорошо, тогда слушай, Язон Бофор: однажды вечером, во дворце Хюмайунабад, ты сказал мне, когда я упрекнула тебя за то, что ты хотел покинуть меня, чтобы воевать за родину: «Я принадлежу этому свободному народу, и я должен сражаться вместе с ним», или что-то подобное... Так вот, я хочу, чтобы ты иногда вспоминал, что я принадлежу тому французскому народу, который сделал больше для дела свободы, чем любой другой.
– Это неправда. Ты же наполовину англичанка.
– И именно это, похоже, доставляет тебе удовольствие? Бред какой-то! А кому же принадлежат пушки, которые, может быть, точно в этот час посылают на дно корабли, так похожие на «Волшебницу» хотя бы флагом?..
Он посмотрел на нее так, словно сейчас ударит. Затем внезапно отвернулся, стараясь скрыть улыбку раскаяния.
– Сдаюсь! – буркнул он. – Ты выиграла, едем дальше...
Мгновенно гнев оставил ее. В приступе детской радости она бросилась на шею американцу, ничуть не заботясь о том, что могут подумать беженцы при виде элегантной женщины, с пылом обнимающей бородатого мужика. Он ответил на ее поцелуй, и, возможно, они забыли бы об окружающих, но хриплый голос Крэга отрезвил их.
– Посмотрите! – воскликнул он. – Это достойно внимания!
Все уже спустились с кибитки и стояли у своеобразной балюстрады, замыкавшей рукотворную террасу. Держась за руки, Марианна и Язон присоединились к ним. И увидели, что Москва раскинулась у их ног.
Представшее перед ними зрелище было одновременно величественным, романтичным и чарующим. Глаз охватывал весь ансамбль громадного города, заключенного в ограду красных стен длиной в двенадцать лье. Москва-река извивалась, как змея, охватывая своими кольцами острова, покрытые дворцами и садами. В большинстве дома были построены из дерева, но оштукатурены. Только на общественные строения и дворянские особняки пошел кирпич, глубокий цвет которого имел нежность бархата. Повсюду виднелись многочисленные парки и сады, чья зелень гармонично сочеталась с перемежавшими их зданиями.
Солнце освещало тысячи церковных куполов, отражаясь от их позолоченных или лазурно-синих полушарий и сверкавших лаком зеленых и черных крыш. А в центре города, воздвигнутая на возвышенности, опоясанная зубчатыми стенами с высокими башнями, находилась громадная цитадель, настоящий букет дворцов и церквей, величаво утверждая древнюю славу Великой Руси: Кремль... Вокруг него сказочной тканью смешались Европа и Азия.
– Какая красота! – вздохнула Марианна. – Я никогда не видела ничего подобного.
– А я тем более, – сказал Жоливаль. – Действительно, – добавил он, обращаясь к остальным, – это стоит путешествия.
Таким же, очевидно, было мнение каждого, даже Шанкалы, которая после Киева полностью потеряла интерес к своим спутникам. Иногда на остановках или в пути, когда кибитка замедляла ход, она обращалась к прохожим и задавала какой-то вопрос, всегда один и тот же. Получив ответ, она без единого слова садилась на место и продолжала смотреть на дорогу.
Но теперь, облокотившись на балюстраду, она нагнулась к распростершемуся внизу городу и смотрела на него горящими глазами, с трепещущими ноздрями, как будто среди всех поднимающихся к ней запахов Шанкала хотела отобрать один-единственный, ибо след преследуемого ею человека привел сюда, к этому столь прекрасному городу, к которому война тянула свои зловещие щупальца.
Война между тем угадывалась, ощущалась. Ветер доносил запах сгоревшего пороха, тогда как в городе тишина с каждым мгновением становилась более глубокой и тревожной. Не слышалось ни единого знакомого шума: ни звона колоколов, ни веселого гама работающих мастерских, ни звуков музыки. Словно далекий хриплый голос пушек заставил замолчать все остальные.
Жоливаль первым разбил охватившее всех очарование. Вздохнув, он отошел в сторону.
– Если мы хотим до наступления ночи попасть в город, я считаю, что пора ехать. Там, внизу, мы постараемся узнать новости. Зажиточный класс говорит по-французски, а французская колония в Москве должна быть значительной.
Очарование быстро уступило место почти ужасу, когда спустились с холма и достигли городских ворот, где царил невероятный беспорядок. Поток беженцев столкнулся здесь с массой женщин и стариков, которые, опустившись на колени прямо в пыль перед воротами Даниловского монастыря, молитвенно сложив руки, настойчиво смотрели на большой золотой крест над главным куполом, словно надеялись на какое-то видение. Над толпой стояло неумолкаемое жужжание читаемых молитв.
В это же время подошедший по боковой дороге длинный обоз с ранеными пытался пройти через загроможденные каретами и повозками ворота. Толпа как могла старалась помочь ему проехать, уделяя ему не меньше внимания, чем кресту на куполе. Некоторые женщины даже целовали, как святыню, окровавленные повязки раненых.
Грязные и оборванные, эти солдаты вызывали одновременно ужас и жалость, напоминая армию призраков с ввалившимися глазами, горевшими на изможденных лицах.
Из некоторых открытых лавок и соседних домов выходили люди и предлагали им фрукты, вино и различные съестные припасы, а другие, собиравшиеся уехать, уступали кареты раненым и предлагали разместиться в их домах, где остались только слуги. Это казалось настолько естественным, что Марианна и ее компаньоны даже не подумали протестовать, когда два высоких парня в фартуках, видимо, санитары, реквизировали кибитку.
– Если мы не подчинимся, – прошептал Жоливаль, – можем попасть в передрягу. Но из рук вон плохо будет, если нам не удастся в этой неразберихе найти карету, чтобы продолжать путешествие. В любом случае я признаю, что этот народ поражает меня: он демонстрирует перед лицом опасности замечательный пример единства.
– Единства? – буркнул Крэг. – Мне кажется, что между теми, кто уезжает и кто остается, серьезная разница. Мы встречали только элегантные экипажи. Уезжают богатые, бедняки остаются...
– О, конечно! Имеющие собственность вне города устремляются туда. Я думаю, впрочем, что они пытаются сохранить свое добро. А остальные не знают, куда податься. К тому же русские – фаталисты по природе. Они верят, что все происходит по воле Бога.
– Я думаю примерно так же, – пробормотал Язон. – Похоже, что с некоторого времени проявление свободной воли стало в высшей степени затруднительно...
После долгих усилий все-таки удалось пересечь заграждение и проникнуть на широкую улицу, также запруженную, которая вела к центру города. Продолжая путь, они пересекали тенистые бульвары, совершенно безлюдные, и пустые улицы без всякого признака жизни, резко контрастирующие с той, по которой двигались. Во многих домах ставни были закрыты, являя ослепшие фасады.
Вскоре дошли до Москвы-реки, на которой грузили баржу бочками и сундуками. В свете заходящего солнца возвышавшиеся стены Кремля выглядели еще более красными. Но глаза новоприбывших уже привыкли к почти азиатскому великолепию Святого Города, и они только окинули взглядом старую царскую цитадель. То, что происходило у ее подножия, вызвало гораздо больший интерес...