Страница 63 из 75
Наверное, такова плата. Всему есть свой противовес. Безногий инвалид компенсирует свое увечье силой рук. И наоборот – каждый сильный человек обязательно имеет маленькую, смехотворную для остальных, слабость. Кто-то не умеет плавать, как супермен из «Неуничтожимого», кто-то боится боли, пауков или, скажем, испытывает аллергию на желтые цветы, которые тот же инвалид будет нюхать без всяких последствий.
Мыши перегрызли провода освещения на танках моторизованной дивизии во время Оккупации, из-за чего соединение было разгромлено.
Так получилось и с Редизаром, Первородным Носителем. Заключенный в психушку Службой Контроля вряд ли он растерял свои способности, а уж тем более – сломался. Пивняк сказал, что он долгое время «лечился», а парализовало его лишь семь лет назад. И даже тогда он не потерял сознание окончательно. На него давила не медицина и не химические препараты, на него давила внешняя среда. Олицетворенная Совесть должна значительно тяжелее, чем обычные Носители переживать общий упадок нравов вокруг. На него все это подействовало в десятки раз сильнее. Сначала сломало тело, потом волю – и он перестал бороться, – а потом и разум. Первородный Носитель полностью перестал быть человеком. Сейчас он не осознает, что происходит вокруг.
Ужасно, что он не осознает даже себя.
Внутренний телефон снова проснулся, во второй раз за сегодняшний день.
– Добрый день, Арсений Юльевич, – сказала дежурная телефонистка. – По общегородской линии звонит человек, спрашивает следователя Догая. Вас соединить?
– Да, конечно.
«Похоже, телевидение все-таки прорвалось. Только их сейчас не хватало».
– Соединяю, говорите.
– Алло, – он сразу узнал этот голос – сочный, жизнерадостный, правда, немного растерянный сейчас. – Говорит доктор Пивняк из национального военного госпиталя, отделение рефлексологии. Мне нужен Арсений Догай.
– Да, я вас слушаю.
– Не знаю, будет ли вам это интересно, но я на всякий случай решил вам позвонить. Только что, не приходя в сознание, скончался Семен Игнатович Редизар. Все реанимационные меры успеха не имели.
– Отчего произошла смерть?
– От общего истощения организма. Поймите меня правильно, он давно уже был трупом. Мы поддерживали в нем жизнь, только потому, что наши дурацкие законы не разрешают эвтаназию. Вы, наверное, сочтете мои слова кощунством, но я скажу, что мы вздохнули с облегчением.
«Да-да, а потому не очень старались с реанимацией».
– Спасибо за информацию, доктор. Можете прислать мне копию заключения о причинах смерти?
– Конечно. Диктуйте адрес.
Арсений сообщил координаты, отключился. Вспомнил, как несколько раз за сегодня думал и говорил о Редизаре: «лучше бы он умер».
Да, это цинизм и кощунство.
Но это правда.
«Господи, дай ему мир и покой, который он заслужил».
Глеб вернулся только к четырем, прижимая к себе целую упаковку с пирожками – аж шесть штук.
– Это я от тебя откупиться решил, притащил… Что у тебя с лицом?
– А? – Арсений очнулся от невеселых мыслей. – Ты что-то сказал?
– Я спросил, что у тебя с лицом? Можно подумать у тебя только что лучший друг умер.
– Слушай, откуда в тебя столько такта берется, а?
– Извини, если обидел. Я все время сначала говорю, потом думаю. Слишком много мыслей в голове.
«Вот прохвост! На такого даже рассердиться как следует невозможно!»
– Ладно, опустим тему. Я тебе потом все объясню. Поверь, сейчас не до того.
– Как скажешь. Смотри – я тебе пожевать принес. Хочешь?
– И ты это все полтора часа покупал?
– Нет, что ты – гораздо меньше. Со мной там такая история приключилась, не поверишь!
– Не поверю.
– А зря. Потому что – истинная правда! Слушай. Короче, пошел я в «Бюргера», захожу – все чинно, народу мало, три-четыре столика заняты, официанты снуют, все такое… Сел, заказал. Смотрю по сторонам и вижу, что за соседним столом назревает выяснение отношений. Сидят двое: толстячок в кожаной жилетке, судя по всему, продюсер или еще какая-нибудь шишка из шоу-бизнеса, а вместе с ним – заплаканная девчонка лет восемнадцати. Тот, значит, ей что-то втолковывает, а она послушает, послушает – и в слезы. В конце концов, ему надоело, плюнул он, обозвал ее нехорошо, швырнул на стол пару купюр, встал и ушел. Посреди зала обернулся и на весь «Бюргер» как гаркнет: ты, мол, тупая ‹…›, сегодня все свои шансы утопила. Больше тебя никто никуда не возьмет, уж я постараюсь! И слинял. Ну, я подсаживаюсь к ней…
– С самыми добрыми намерениями, понятно, – в тон ему продолжил Арсений.
– Да я еще не думал ни про какие намерения! Просто смотрю – красивая девушка плачет, надо утешить.
– И что?
– Позвал за свой столик. Поговорили немножко. Она рассказала, что занимается бальными танцами, приехала на конкурс, а этот толстый гад, оказывается, спонсор. Пообещал ей первый приз, если она под него ляжет. Понятно, девчонка – ее, кстати, Викой зовут – отказалась, ну, он ей все и выложил. Сидит она, глаза красные, несчастная вся, я уж думал вызваться ее проводить, но тут меня как переклинит! И не улыбайся, со всеми бывает.
– Да я не улыбаюсь.
– Ну, то-то. Я тебе как на духу говорю, смотрю на Вику, а перед глазами – моя Снежана. Головой качает укоризненно: мол, что-то в этом роде я от тебя и ожидала, сволочь. И так мне стыдно перед ней стало. Понял я, что не могу ей изменять, даже в мыслях не могу. Она для меня все, а я совсем ее не ценю…
Глеб, предающийся самокритике, – это, надо сказать, зрелище не для слабонервных. Арсений на какое-то время даже отвлекся от мрачных дум.
– И что?
– Ну, угостил ее мороженым, извинился перед ней, сказал, что спешу. Визитку нашу оставил.
– Что значит – «нашу»?
– Нашего кабинета. Она, как прочитала, что я из прокуратуры, сникла немножко. Испугалась, по-моему. А я, представляешь, всю дорогу Снежанку вспоминал. Плохо мне без нее, Арсений. Не могу я так. Ругаемся – миримся – снова ругаемся. Нервы друг другу треплем.
Арсений взял у него из рук пакет с пирожками, разорвал упаковку, надкусил один, запил остывшим чаем.
– Насколько я знаю, когда вы со Снежаной миритесь, прощения просит всегда она?
– Ну… да. Сначала говорит, что слышать не хочет, а потом сама же звонит мириться. Странные они, эти бабы.
– Эх, Глеб, Глеб. А тебе ни разу не приходило в голову сделать первый шаг? Купить букет цветов, приехать к ней, сказать, что дурак, что был не прав…
– А зачем? Она же виновата.
– Да какая разница, кто виноват! Что за детский сад: она, мол, первая начала! Ты – мужчина, ты можешь контролировать свои чувства, это у женщин все на эмоциях. Сделай так, как подсказывает разум, а не дурацкое чувство обиды. А то, знаешь, может наступить такой день, когда она просто не позвонит. Никогда. В общем, так: когда она обычно с работы приходит?
– В шесть. Ну, или около того.
– Так вот, сегодня можешь уйти пораньше. В пять. Если кто будет спрашивать, Каин, например – скажешь, я отпустил. Заедешь, купишь букет. Самый шикарный, не жадничай. А потом…
Что «потом» Глеб так и не узнал: на рабочем столе тренькнул городской телефон.
– Арсений Юльевич? – осведомилась трубка.
– Я.
– Старший лейтенант Вебер из «Прибрежного» беспокоит. Добрый день.
– А, здравствуйте, Роман! Весь день жду вашего звонка. Провели опрос?
– Провел. Надеюсь, последний, а то все дела встанут, если каждый три дня всю группу на жилищный сектор кидать.
– Все от результатов зависит, – неопределенно ответил Арсений, подумав про себя: «Надо будет – еще раз пойдешь. Ишь – дела у него встанут! Знаем, какие у вас дела – придорожные мотели для дальнобойщиков шерстить, да рейды по дорогам проводить».
– Результаты кое-какие есть, а будет ли от них какая-то польза – не мне судить. Вам как обычно прислать все с курьером?
– Роман, если вам не сложно, зачитайте выдержки. Что, по вашему мнению, самое важное и полезное. Сейчас каждая минута на счету.