Страница 28 из 54
Они остановились перед черным от времени двухэтажным бревенчатым бараком. Когда-то в Великом Гусляре построили целый район этих домов – десятка три. Решили развивать лесную промышленность за счет ссыльных. Было то в начале тридцатых годов. Район называли Бревнами.
С тех пор многое изменилось. И народ уехал, и бараки снесли почти все.
– Вы с тех пор здесь живете? – догадался Минц.
– Нет, – ответил Бруно Васильевич, – мы не местные.
В сенях было совсем темно, Бруно Васильевич шуршал, водил пальцами по стенке, отыскивая ручку своей двери.
– Я не запираю, – сказал он.
В его комнате было полутемно, окно завешано шторой. Из разных темных углов к ним двинулись кошки, они не мяукали, а только сверкали глазами.
– Они тоже знают, какое к ним отношение моей соседки Марии Семеновны, – прошептал Бруно Васильевич. – Она уже неоднократно обещала вызвать милицию.
Кошки пропустили людей внутрь комнаты. Они стояли вокруг, подняв мордочки и ударяя по полу хвостами; их было больше полудюжины.
– Вы чувствуете, какие они голодные? – спросил Бруно Васильевич.
– Да, – сказал Минц.
Кошки смотрели на него, как дети в приюте, которые понимают, что плакать – безумие. Побьют и не накормят.
– Я сейчас, – сказал Минц.
Он хотел побежать на угол, там был продуктовый магазин. Но бежать не пришлось, потому что из-под лестницы вышла наглого вида бабка в норковой шубе. Она несла большую коробку, на которой была изображена кошка и написано «Вискас».
– Деньги принес? – спросила она.
– Познакомьтесь, – сказал Бруно Васильевич. – Мария Семеновна. Наша соседка и спасительница. Однако, к сожалению, я должен вас, Мария Семеновна, разочаровать. Не дали мне денег в университете. Не дали, просили завтра зайти.
– Сколько стоит? – спросил Минц.
– Плюс пятнадцать процентов, – сказала Мария Семеновна. – Но и меня понять можно – пенсия у меня не человеческая, а кошачья. А желудок, простите, человеческий.
Минц купил коробку с кошачьим кормом, Мария Семеновна ушла, пересчитывая деньги, Бруно Васильевич и кошки смотрели на Минца не отрываясь. Минц почувствовал, что и Бруно Васильевич готов отведать кошачьего корма.
Комната была бедной, захламленной, заставленной рассыпающимися вещами, как будто ее специально сделали такой, чтобы кошкам было удобнее играть в прятки.
Бруно Васильевич поставил коробку на пол, а кошки начали остервенело рвать картон.
Комната была надвое разделена занавеской. Из-за нее донесся глухой, задыхающийся голос:
– Ты получил гонорар?
И непонятно было, мужской это или женский голос.
Бруно Васильевич обернулся к профессору, приложил палец к губам, а затем сказал:
– Гонорар за лекции обещают заплатить к концу недели. Сегодня в кассе денег не было.
– Ты всегда так! Лентяй! – сердились за занавеской. – Пошел бы раньше, тебе бы досталось.
Кошки шуршали оберткой «Вискаса». Шарики рассыпались по полу, кошки подхватывали их и хрумкали.
– Садитесь. – Бруно Васильевич показал на стул, сам сел на продавленный диван.
– Я готов вам одолжить, – сказал Лев Христофорович. – Сколько вам нужно?
Бруно Васильевич не успел ответить, как из-за занавески послышалось:
– Кто там у тебя? Почему незнакомый голос?
– Это мой коллега, мама, – сказал Бруно Васильевич. – Профессор Минц.
– Не имею чести, – сказала мама Бруно Васильевича.
Резким движением она откинула занавеску и выехала к гостю.
Мать Бруно Васильевича, немолодая черноволосая губастая женщина, находилась в инвалидной коляске. Одета она была в черное, расшитое стеклярусом платье. Колени мамы были покрыты пледом, давно превратившимся в невнятную тряпку. Руки, лежавшие на тряпке, были усыпаны перстнями. Кошки перестали есть и уселись в ряд, демонстрируя уважение к хозяйке.
– Вот так и живем, – сказал Бруно Васильевич.
– Я рад с вами встретиться, – сказал Минц матери консультанта. – К сожалению, я не был знаком с вами раньше.
Мама прикрыла яркие карие глаза.
– Вы состоятельный человек? – спросила она.
– Относительно.
– Распространяется ли ваше благосостояние на бутылку шампанского?
– Разумеется, – сказал Минц.
– Тогда докажите это, – сказала мама.
Минц достал бумажник, открыл его, вытащил купюру с видом концлагеря в Соловках.
– Мама, мне стыдно за вас, – сказал Бруно Васильевич.
Минц подумал, что старик сохранился хуже, чем его мама. Впрочем, с женщинами восточного типа это случается. Они как бы консервируются.
Мама нажала на кнопку в ручке инвалидного кресла.
Тут же в дверях, словно поджидала сигнала, появилась Мария Семеновна. Она держала поднос с четырьмя бокалами и открытой бутылкой шампанского «Новый свет».
– Отечественное, – сказала она и поставила поднос на овальный столик, для чего пришлось сбросить на пол несколько книг. Кошки зашипели.
Мама первой подъехала к столу. Остальные тоже взяли бокалы.
– Брют, – сказала мама. – Спасибо тебе, Мария Семеновна. Хоть ты и сволочь, но иногда в тебе что-то просыпается.
– Это от жадности, – призналась Мария Семеновна.
Она вытащила из пальцев Минца купюру и сказала:
– Сдачи не жди, Христофорович.
– Мы знакомы? – спросил профессор.
– Ты соблазнил меня, когда учился на втором курсе, – сказала Мария Семеновна и, звонко расхохотавшись, убежала из комнаты. Только тут Минц сообразил, что не удосужился рассмотреть соседку.
Мама пила медленно, глоточками. Бруно высосал шампанское, не отрывая губ от бокала.
– Что вас к нам привело? – спросила мама.
– Счастливый случай, – ответил Минц. Шампанское приятно ударило в голову, чего не могло случиться от обычного вина.
– Профессор увидел у одного из заочников статью, то есть курсовую о теореме Ферма, – пояснил Бруно Васильевич.
– Господи, – сказала мама, – это позавчерашний день!
– Мама, вам вредно так много пить, – сказал Бруно.
Мама протянула руку с пустым бокалом. Рука не дрожала. Бруно отрицательно покачал головой. Минц подумал, что тезка консультанта так же качал головой на требования инквизиторов отказаться от идеи множественности миров.