Страница 18 из 70
Затем он стал вращаться, словно марионетка на пружинах, и с шумом вылетел из комнаты.
Доктор Брэкстен был крайне смущен, я не хотела его больше задерживать.
Меня потрясло отношение Малькольма, но к тому времени я уже закалилась от его ужасных реплик и бешеных тирад. Он больше не заговаривал об этом, и я не затрагивала эту тему. Он был не тот человек, который готов был проявить сочувствие к семье и испытывать радость от общения с детьми. Казалось, он игнорировал Малькольма и винил Джоэла за то, что тот не родился девочкой, дочерью, которую, как я поняла много позднее, он так хотел иметь. Он совершенно не переносил плача Джоэла, и целыми днями он не заходил к детям и не беседовал с ними. Если Мал его совершенно не волновал, то к Джоэлу он относился, как людоед. Не дай бог, ребенок испачкает пеленку в его присутствии или уронит пищу на пол, когда Малькольм находится рядом.
Порой мне казалось, он стыдился такой маленькой семьи, словно эти двое детей запятнали его мужское достоинство. Лишь когда Малу исполнилось три года, он впервые пригласил нас всех вместе на прогулку.
Мы отправились с экскурсией на его суконные предприятия. По дороге он все время что-то объяснял и показывал сыну, словно тот ясно все понимал.
— Вскоре все это будет твоим, Мал, — сказал он, обращаясь к нему, словно Джоэла и не существовало, или он вовсе ничего не значил. — Я надеюсь, что ты все расширишь и превратишь наше дело в империю Фоксвортов.
Мы возвратились в Фоксворт Холл весенним солнечным днем. На деревьях вот-вот должны были распуститься листья, чтобы приветствовать яркий солнечный апрельский день. Мальчишки пальцем показывали на дроздов, находивших и съедавших свежих червячков в зеленой траве; они резвились и хихикали, как веселые молодые барашки. Когда я вошла в дом, мне навстречу бросилась миссис Штэйнер.
— О, миссис Фоксворт. Я так рада, что вы вернулись. Вам пришла телеграмма из Коннектикута сегодня утром. Наверняка, что-то очень важное.
Сердце мое сжалось от волнения. Что это могло значить? Я разорвала конверт, и тут же миссис Штэйнер склонилась над моим плечом.
«Оливия Фоксворт. Точка.
С глубочайшим почтением, величайшим сочувствием и прискорбием извещаем вас о том, что ваш отец был призван к себе Господом. Точка».
Похороны запланированы на седьмое апреля.
Я смяла телеграмму и прижала ее к груди, внутри меня все было пусто от горя. 7 апреля было уже завтра. Маленький Мал дергал меня за юбку.
— Мамочка! Мамочка! Что случилось, и почему ты плачешь?
Малькольм выхватил у меня из рук скомканную телеграмму и прочел ее.
— Малькольм, я должна немедленно ехать, я должна ехать следующим поездом! Он же сурово ответил мне:
— Что ты собираешься делать с мальчиками?
— Малькольм, я оставлю их с тобой. Здесь останется миссис Штэйнер и миссис Стюарт. Они помогут тебе.
— Но я не должен брать на себя эту ответственность, Оливия, и занимать место женщины рядом с ее детьми.
— Умер мой отец, Малькольм, единственный близкий мне человек. Я должна присутствовать на его похоронах.
Малькольм проспорил со мной до глубокой ночи. Когда Малькольм, наконец, согласился отпустить меня, ночной поезд уже ушел, а утренний поезд, на который я еле успела, прибыл в Нью-Лондон спустя пять часов после того, как погребение было закончено. Я отправилась домой, где нашла Джона Эмоса и адвоката отца за столом в гостиной.
Глаза мои покраснели и опухли от слез, которые я выплакала за эту долгую поездку в поезде — слезы скорби по моему отцу, но это были и слезы жалости к самой себе. Теперь мое одиночество было совсем иным, чем раньше.
Оба мужчины тотчас встали, когда я вошла. Джон Эмос значительно повзрослел с тех пор, как мы расстались. Ему исполнилось двадцать три года. Он был высоким, сильным и добрым. Как только он обратился ко мне, на глаза вновь навернулись слезы.
— Оливия, я так рад тебя видеть. Я был удивлен тем, что тебя не было на похоронах, но я уверен, ты бы одобрила наши действия. Я проследил за тем, чтобы твой отец предстал перед создателем в самом пристойном виде.
Присядь, Оливия, ты ведь помнишь мистера Телле-ра, адвоката твоего отца. Выяснилось, что твой отец внес несколько странных дополнений в сделанное им ранее завещание, которые нам предстоит привести в порядок.
Мистер Теллер пожал мне руку и доброжелательно посмотрел на меня, а затем мы все вместе присели на диване в мрачной и темной гостиной.
Я оцепенела от ужаса, узнав все детали завещания. Отец оставил мне все свое состояние с единственным условием, что лишь я одна вправе им распоряжаться.
Теперь я поняла, почему он так сделал: Малькольм Фоксворт не сможет прибрать к рукам мои деньги. О, отец, как ты быстро усвоил ту истину, которую я поняла так поздно. И почему ты позволил мне выйти замуж за этого человека? Снова ручьем потекли слезы, и я уронила голову на колени.
Джон Эмос вежливо попросил мистера Теллера выйти, предупредив его, что мы примем решение и известим его. о нем до моего возвращения в Виргинию.
Каким утешением был для меня Джон Эмос!
На протяжении двух дней, пока я оставалась в Нью-Лондоне, я излила ему все свои беды. Когда я уезжала, Джон Эмос знал обо мне больше, чем кто-либо в мире. Я, зная его любовь к Господу и семье, могла отныне доверять ему самые сокровенные тайны. Это понимание укреплялось во мне с годами, и во время самых тяжелых переживаний я обращалась к Джону Эмосу, писала ему длинные письма, и он отвечал мне словами утешения от своего имени и от имени Бога — в то время он уже приступил к учебе в семинарии в Новой Англии,, через несколько лет он собирался стать священником. Он и был моей настоящей семьей, такой мудрый и заботливый, и так не похожий на Малькольма.
И я вернулась в Виргинию несколько воспрянувшей духом — да, я потеряла отца, но обрела брата, советника, духовного учителя.
— Дорогая Оливия, — сказал мне Джон, прощаясь со мной на железнодорожной станции, возвращайся к мужу и детям, и благослови тебя Бог. Я всегда готов помочь тебе.
Малькольм не выразил никакого сожаления по поводу смерти моего отца. В день моего возвращения он вновь завел разговор о моем наследстве.
— Теперь, Оливия, ты богатая женщина, имеющая право распоряжаться огромным состоянием. Как ты намерена его использовать?
Я вновь заявила ему, что никаких планов у меня нет, я носила траур по отцу и не интересовалась вопросами вложения моих средств.
Недели проходили за неделями, мы редко общались друг с другом, а разговор всегда заходил о наследстве. И вдруг однажды Малькольм появился в детской, чтобы объявить нам новость, которая перевернет всю нашу дальнейшую жизнь.Там был беспорядок, потому что трехлетние дети повсюду разбрасывают свои вещи. Я обычно убирала в комнате в конце дня.
— Это детский манеж или свинарник? — спросил сурово Малькольм.
— Если бы ты бывал здесь чаще, ты бы разбирался, — ответила я.
Он что-то проворчал. Я поняла, что его приход никак не был связан с детьми.
— Мне нужно сказать тебе что-то очень важное, — начал Малькольм, — если, конечно, ты можешь оторваться от этих кубиков хотя бы на минутку.
Я поднялась с пола, оправила платье, медленно подошла к нему.
— Да, в чем дело?
— Мой отец… Гарланд возвращается. Он прибывает через неделю.
— О!
Я не знала, что и добавить. Все мои представления о Гарланде ограничивались его портретом и теми отрывочными суждениями Малькольма, которые он то и дело высказывал за обеденным столом. Ему должно было быть пятьдесят пять, но, судя по фотографиям, он выглядел гораздо моложе своих лет. Та редкая седина, которая пробивалась в волосах, была почти не видна в золотых кудрях. Он был почти одного роста с Малькольмом, в молодые годы несомненно был хорошим спортсменом и, несмотря на всю критику Малькольма, толковым бизнесменом.
— Однако, отец не вернется в свою комнату в северном крыле. Он разместится в соседней с тобою комнате. Тебе придется проследить за тем, чтобы эти апартаменты выглядели бы комфортабельными, чтобы мой отец не заметил бы разницы.