Страница 14 из 70
Все самое ценное было обтянуто холстом, покрытым толстым слоем пыли, из-за чего белая когда-то материя стала грязно-серой. Контуры диванов и кресел под покрывалом напоминали спящих духов. Я боялась притронуться к холсту, полагая, что разбужу их, и духи воспарят к потолку. Я затаила дыхание, словно стараясь услышать их шепот, но, обернувшись, не увидела ничего, никакого движения, не услышала ни единого звука.
В этот момент мне очень хотелось, чтобы зазвучали голоса из далекого прошлого Малькольма и, может быть, именно их призраки окажутся для меня наиболее достоверными. Все тайны Фоксворт Холла нашли здесь свой приют. Я была уверена в этом, и именно эта уверенность подталкивала меня вперед, заставляла осматривать ряды обтянутых кожей чемоданов с тяжелыми латунными замками и уголками. Они занимали отдельную стену, а на некоторых до сих пор были бирки, обозначавшие поездки в дальние страны. Вероятно, в некоторых из саквояжей перевозили тонкое белье Кор-рин и отца Малькольма производства фабрики Гарлан-да, когда они отправились в свадебное путешествие.
У самой дальней стены стояли огромные шкафы, похожие на молчаливых часовых. Я открыла ящики одного из них и обнаружила там образцы военной формы юнионистов и конфедератов. Учитывая географическое положение этой части Виргинии, я пришла к выводу, что представители семейства Фоксвортов в то время разошлись в своих симпатиях и, возможно, принимали участие в боях друг против друга. Я представила себе юношей Фоксворта, таких же упрямых и решительных, как Малькольм, вспыльчивых и горячих, выкрикивающих проклятия в адрес друг друга, когда одни воевали на стороне северян, а другие — на стороне южан. Те из них, кто понимал важность и огромную роль индустриализации и бизнеса, отправились на север. Вместе с ними, наверняка, отправился бы и Малькольм.
Я сложила форму обратно в комод и увидела в нем женскую сорочку, отделанную оборками, которую надевали с панталонами, а поверх них — десятки нижних юбок на проволочных обручах, которые были отделаны кружевами, гофрированными воротниками, вышивкой, распущенными лентами из бархата и атласа. Как можно было спрятать такие красивые вещи и забыть о них?
Я сложила платья и убрала их в шкаф, а сама по скрипящему полу направилась к стеллажам с книгами. Там пылились толстые фолианты с пожелтевшими страницами, уголки которых были замусолены и рассыпались, стоило мне прикоснуться к ним. Рядом стояли манекены различной конфигурации, клетки для птиц и стойки для них. Я хлопнула в ладоши, чтобы стряхнуть с них пьль, и направилась к лестнице, как вдруг в глаза мне бросилась фотография, стоявшая на шкафу.
Я подошла ближе и увидела на ней хорошенькую молодую женщину, на вид восемнадцати-девятнадцати лет. На лице у нее играла загадочная, едва заметная улыбка. Она была ослепительно красива. Грудь ее едва заметно поднималась над обворожительным корсажем платья. Я была очарована ее улыбкой, которая, казалось, так много обещала. И вдруг меня осенило — это же мать Малькольма! Коррин Фоксворт! Явное сходство между ними проступало и в разрезе глаз, и в складках рта.
Наверняка, Малькольм принес эту фотографию сюда, чтобы похоронить вместе со всем своим прошлым. Но в этой фотографии было что-то необычное. Она удивительным образом переливалась на свету.
На всех остальных вещах был толстый слой пыли, все они оставляли пятна на пальцах. Однако, эта фотография была чистой, зеркальной, недавно покрытой лаком. Она была такой же, как и кожа Коррин — сверкающей, ухоженной, безупречно чистой. Кто же в этом доме так бережно сохранял память о Коррин Фоксворт? Нет, это не мог быть отец Малькольма — он был в Европе. Слуги? Или, может быть, сам Малькольм?
Сколько же вещей принадлежало матери Малькольма?
Конечно, они приносили ему страдание. И, наверняка, он сложил их сюда, чтобы не будить детских воспоминаний, но, несмотря ни на что, подобно материнской кровати в форме лебедя, они притягивали его к себе.
Я пришла сюда в надежде найти ответы на мучившие меня вопросы, но обнаружила лишь новые загадки и тайны. Я осторожно поставила портрет на прежнее место, направилась к парадной лестнице и увидела еще одну комнату на чердаке, справа от черной лестницы. Она была похожа на классную комнату, в ней стояли пять парт, перед которыми находился большой стол преподавателя. На трех стенах висели доски, под которыми я увидела небольшие книжные шкафы с потертыми и запыленными книжными томами.
Я подошла к парте и увидела вырезанные на ней имена и даты: Джонатан, одиннадцати лет, 1863, и Аделаида, девяти лет, 1879. В двух углах комнаты стояли печки, топившиеся углем или дровами. Это была не просто комната для игр; это был настоящий кабинет, который легко можно было восстановить. Наверное, в семье Фоксвортов дети рано получали образование?
Богатые, привыкшие к роскоши, имевшие собственного учителя, дети Фоксвортов воспитывались на чердаке Фоксворт Холла, подальше от взрослых, чтобы не досаждать им. Здесь можно было играть в дождливые дни, подумала я, увидев коня-качалку. Сколько же детских дней, месяцев и лет провел здесь Малькольм?
Я подошла к одному из чердачных окошек, но не увидела ничего, кроме покрытой черным шифером крыши, широко раскинутой внизу, совершенно закрывавшей вид на внутренний двор. Внизу виднелись макушки деревьев, а далеко у линии горизонта вырисовывались очертания гор, подернутые дымкой тумана. Такое зрелище вряд ли могло отвлечь внимание детей от занятий.
Это была своего рода тюрьма, где дети подвергались длительному заточению. И тут я вспомнила свое детство. Один раз мама закрыла меня в туалете, потому что я испачкала уличной грязью роскошный ковер в спальне. Хотя дверь в туалете была лишь прикрыта, мне строго запретили отпирать ее. Мне указали, что если я это сделаю, то наказание будет еще более суровым: меня продержат в темноте еще дольше. Как ни жутко было мне находиться в кромешной темноте, я не посмела даже прикоснуться к двери и молча плакала в одиночестве.
Ожившие воспоминания тянулись, как патока сквозь пальцы. Я не могла от них избавиться, пока оставалась на этом заброшенном чердаке, поэтому поспешила выйти через парадную лестницу, которая была гораздо чище, чем черная. Здесь не было паутины. Я спустилась вниз, позади осталась длинная, темная, запыленная комната с нераскрытыми секретами и тайнами.
Когда вечером Малькольм расспрашивал меня о том, как прошел день, я не посмела сказать ему о том, что обнаружила фотографию матери на чердаке, но рассказала лишь о том, что обнаружила комнату в самом конце северного крыла.
— Много лет назад с нами жили несносные кузины, — сказал он, — и их запирали там время от времени.
— Это место похоже на тайное убежище, — сказала я.
Он что-то проворчал в ответ, не желая ничего добавить о своих кузинах и о том, почему их запирали от всех остальных.
Когда я рассказала ему о том, что нашла на чердаке клетки для птиц, которые хотела бы спустить вниз, он очень рассердился.
— Мать расставила их по всему дому. Он был похож на птичий двор. Пусть клетки останутся на чердаке.
Подумай о более серьезных вещах, например, о том, как обновить наш дом.
Я не хотела заводить разговор на серьезную тему, например, о матери Малькольма. Мы немного поговорили о Шарноттсвилле, он описал мне свои кабинеты и свою работу, которая отнимала так много времени. Он объяснял это небрежностью своего отца и предпринятыми им поспешно действиями незадолго до своего отъезда, которые нанесли большой ущерб делу.
— А знаешь, Оливия, — он вдруг переменил тему, — я сегодня сделал удачный ход на бирже. Купил тысячу акций по 24 доллара, а к концу дня они поднялись до 50. Ты что-нибудь знаешь о фондовом рынке, Оливия?
— Да нет, в сущности, ничего. Я следила за инвестициями отца, но никогда не давала ему советов, куда и что вложить.
— Вероятно, тебе следует задуматься, что делать с твоим приданым. Я бы, в свою очередь, мог увеличить и существенно приумножить его наиболее должным образом.