Страница 12 из 70
Признаться, я была потрясена. Стены были затянуты пышным камчатным шелком, окрашенным в клубнич-но-розовый цвет, более яркий, чем розовато-лиловый ковер толщиной не менее десяти сантиметров. Я направилась к кровати и на ощупь ощутила мягкий мех ковра. Какой же женщиной была мать Малькольма? Может быть, кинозвездой? Что почувствовала бы я, если бы спала в этой постели? Я не могла удержаться, чтобы не прилечь на эту кровать, не почувствовать ее соблазнительной чувственности. Может быть, именно этого хотел и Малькольм? Может быть, он верил в эту кровать? Возможно, я недооценила моего любимого мужа; то, что ускользало от меня в сумерках, и что я мучительно искала в нем, был тот атласный блеск, та чувствительность, о которой мне раньше не приходилось и мечтать.
— Кто разрешил тебе входить сюда?
От неожиданности я присела. В дверях зловеще вырисовывалась фигура Малькольма. На мгновение мне показалось, что он приближается ко мне с любовью, но внезапно я увидела странный блеск в его глазах, искажавший прекрасные черты его лица. Ледяной холодок пробежал у меня по спине. Я задыхалась и прижала руки к горлу.
— Малькольм, я не слышала, как ты вошел.
— Что ты здесь делаешь?
— Я… я делаю то, что ты приказал. Я изучаю наш дом.
— Это не наш дом. Это не имеет ничего общего с нашим домом. — Голос его показался мне ледяным, словно исходил с Северного полюса.
— Я лишь стараюсь угодить тебе, Малькольм. Я хотела лишь побольше узнать о тебе и решила поближе познакомиться с твоей матерью, а значит, и с тобой.
Все было так нереально и приводило меня взамешательство. Я почувствовала, что забрела в чьи-то грезы о прошлом, а не окунулась в само прошлое.
— Моя мать? Если ты полагаешь, что, узнав что-либо о моей матери, ты лучше поймешь меня, то печально заблуждаешься, Оливия. Если ты хочешь, чтобы я рассказал тебе о моей матери, то я удовлетворю твою просьбу.
Я опустилась на шелковые покрывала. Мне стало не по себе, когда он склонился надо мной.
— Моя мать, — с горечью начал Малькольм, — была очень красива. Очаровательная, живая и любящая. Для меня она воплощала весь мир. Я был тогда невинным, несмышленым и доверчивым. Тогда я еще не знал, что со времен Евы женщины предавали мужчин. Особенно женщины с прекрасным лицом и обворожительным телом. О, она была обманчива, Оливия. За ее очаровательной улыбкой и задорной любовью таилось сердце шлюхи. — Он направился к ее шкафу и рванул на себя дверь. — Взгляни на эти платья, — сказал он и достал нежное тонкое платье и бросил его на пол. — Да, моя мать была светской дамой веселых 90-х годов.
Он вытаскивал нарядные вечерние платья, отделанные кружевом, большой веер из изогнутых страусиных перьев и швырял все это на пол.
— Да, Оливия, она была первой красавицей каждого бала. Там она шлифовала свои чары.
Он направился к позолоченному туалетному столу в глубине алькова. Все это тщеславие запечатлелось в зеркалах. Как будто во сне, он взял с туалетного стола гребешок для волос в серебряной оправе и расческу.
— Эта комната стоила целое состояние. Мой отец потакал всем ее капризам. В ней царил необузданный дух свободы. — Он остановился и произнес: — Коррин, — словно имя матери могло отвести ее чары от стен, погруженных в сон.
По его взгляду я поняла, что он снова увидел ее, идущую по толстому розовато-лиловому ковру, а за ней волочился длинный шлейф ее платья. Я представила, что она, конечно, была безумно красива.
— Отчего она умерла?
Он никогда не раскрывал подробностей из ее жизни в наших беседах, хотя я, в свою очередь, подробно рассказала ему о смерти матери. Я полагала, что ее смерть была так трагична и печальна, что он не мог об этом спокойно рассуждать.
— Она не умерла, — бросил Малькольм сердито. — Здесь, во всяком случае. Может быть, ее сгубила тоска. Тоска от того, что все твои желания сбываются, тоска от того, что дана полная свобода твоим инстинктам.
— Что это значит, она здесь не умирала? — спросила я.
Он обернулся ко мне и направился к двери, как будто выходя из комнаты.
— Малькольм, я не могу быть твоей женой и не знать ничего о твоем прошлом, не знать того, что известно всем людям вокруг.
— Она сбежала, — произнес он, не оборачиваясь лицом ко мне.
Затем он обернулся.
— Она сбежала с другим мужчиной, когда мне едва исполнилось пять лет, — он словно выплевывал слова изо рта.
— Сбежала?
Это известие повергло меня в ярость. Он подошел и сел со мною рядом на кровати.
— Она делала все, что ей заблагорассудится, когда заблагорассудится и как ей заблагорассудится. Для нее все переставало существовать, кроме собственных удовольствий. Боже мой, Оливия, тебе известны такие женщины — капризные, взбалмошные, самовлюбленные, так не похожие на тебя. Они флиртуют, изменяют мужчинам, словам, им ни в чем нельзя доверять, — добавил он, и я тотчас покраснела.
Вдруг что-то незнакомое появилось в его взгляде. Он подмигнул, словно стараясь в чем-то себя убедить. Когда он вновь взглянул на меня, то лицо у него приняло новое выражение. Он еще обнимал руками мои плечи, только хватка его стала более жесткой и даже болезненной. Я попыталась освободиться от его объятий, но он лишь все крепче сжимал меня.
Я не могла освободиться от него. Взгляд его стал гипнотическим. И вновь на губах его заиграла улыбка, но скорее безумная, как мне казалось. Пальцы его расслабились, он стал гладить мои груди, а затем грубо надавил на них.
— Да, она бросила меня, — прошептал он. — Оставила мне лишь воспоминания о своих объятиях, поцелуях, нежном аромате духов и прекрасном теле, — добавил он, вдыхая воздух и закрывая глаза.
Пальцы его лихорадочно блуждали по моему телу, казалось, помимо его воли, а затем принялись расстегивать пуговицы моей блузки. Прикоснувшись губами к моей шее, он прошептал:
— Бросила меня в этой комнате, в вечном ожидании и осязании ее.
Он грубо сорвал мою блузку. От испуга я лишилась дара речи. Я даже затаила дыхание.
— Имя ее эхом отзывается во всем доме — Коррин, Коррин.
Рука его скользнула по моему телу, стаскивая юбку. Я почувствовала лишь, что она соскользнула с моего тела. Его руки неистово трепали мое тело, стаскивая, сбрасывая нижнее белье и грубо раздевая меня.
— Коррин. Я ненавидел ее; я любил ее. Но ты ведь хотела узнать о моей матери. Хотела узнать о матери, — презрительно добавил он.
Он выпрямился и принялся расстегивать штаны. В изумлении я наблюдала за его приближением — не любящего супруга, а безумца, утонувшего в запутанных рассуждениях, эмоциях, движимого не влечением и желанием, а страстью и ненавистью.
Я подняла руки вверх, но он развел их в стороны и прижал меня к кровати.
— Моя мать. Ты не похожа на нее. Ты никогда не станешь такой. Ты никогда не бросишь наших детей, ведь так, Оливия? Ты не сделаешь этого?
Я покачала головой, и в то же мгновение он грубо обхватил мои плечи. Я хотела любить и нежно ласкать его, но, увидев его переполненное злобой лицо и глаза, горящие от ярости, я смогла лишь прикрыть свои глаза и откинуться назад.
— Пожалуйста, Малькольм, — взмолилась я, — не надо так. Не будь похожим на мать. Я не буду такой, как она. Я буду любить тебя и наших детей.
Но он не слышал меня. Он наступал снова и снова, неистово входя в меня. Я хотела закричать, но боялась вызвать его гнев, и меня беспокоило, что крик мой услышат слуги. Поэтому я лишь закусила губу.
Наконец, его гнев вышел в меня. Он разливался таким горячим потоком, что я испугалась, что он ошпарит меня. Наконец, его толчки прекратились, он насытился. Застонав, он уткнулся лицом в мою грудь. Я почувствовала, что тело его вздрогнуло и обмякло.
Произнеся еще раз заветное слово «Коррин», он, наконец, оторвался от меня, быстро оделся и вышел из комнаты.
Теперь я знала, какой призрак окружал Малькольма Нила Фоксворта и преследовал его. Я понимала, почему он выбрал такую женщину, как я — полную противоположность его матери. Она была лебедем, я — гадким утенком, и это его устраивало. Любовь, которую я так ждала, никогда больше не придет ко мне.