Страница 34 из 75
Бессильная злоба душила Ансельма.
— Брат Тадеуш, твои слова причиняют нам боль, не дай обмануть себя. Может ли еретик быть избранником Господа?
— Неисповедимы пути Господни, ведущие к исполнению высшей воли, брат Ансельм.
— Не старайся прибегнуть к уверткам, брат Тадеуш. Ты укоряешь нас в том, что мы не распознали в этом юноше отмеченного Богом избранника. Но как, скажи, нам было узнать его? Не по тому ли благочестию, которого у него нет и в помине? Быть может, по его наружности? А ведь привлекательной наружностью нас и вводит в соблазн нечистый.
Дети напирали, стараясь не шуметь. Затаив дыхание следили они за поединком двух благочестивых отцов. Чем-то он закончится? Они успели совсем позабыть о раздоре, за минуту до этого расколовшем их на два противоборствующих лагеря. Навострив уши, раскрыв рты, распаренные, вспотевшие, ловили они каждое слово.
— Дон Тадеуш, — заявил Николас, покраснев как рак, — ваши слова доказывают только то, что вы стремитесь выгородить Рудолфа. Больше вы ничего доказать не можете.
— Нет, могу, — теперь уже в сильном волнении отозвался монах. — Это вы способны только обвинять, а у меня есть доказательство. Самое настоящее.
— Предъяви его! — срываясь на крик, потребовал Ансельм.
Он испуганно вгляделся в пустые ладони Тадеуша, словно ожидая увидеть в них грамоту с печатью и божественным росчерком.
— Вот вам доказательство, — торжественно проговорил Тадеуш.
Он снова взял Долфа за левую руку, слегка приподнял рукав свитера и предъявил всем свое «доказательство».
Шрам.
В раннем детстве Долфа укусила собака. Зубы пса вонзились чуть пониже локтя, оставив три глубокие раны.
Раны вскоре зажили, но следы зубов виднелись до сих пор.
Рваные шрамы на внутренней поверхности предплечья были и без того заметны, а уж летом белые полосы на загорелой коже особенно бросались в глаза. Долф, конечно, помнил об этих шрамах, но привык не обращать на них внимания. Одноклассники сначала спрашивали его: «Тебя что, вилкой прокололи?» — и очень веселились. Но каким образом шрамы, оставленные собачьими клыками, свидетельствуют о его невиновности, Долф не представлял. Он изумленно уставился на собственную руку.
— Вот знак, запечатленный Господом нашим, когда он объявил Рудолфу ван Амстелвеену о его священной миссии, знак святой Троицы. И вы еще сомневаетесь, безумцы, не различаете божественный замысел?
Вмешательство отца Тадеуша произвело неописуемое действие. Ребята проталкивались вперед, всем хотелось увидеть необыкновенную отметину. Долфу едва не вывернули руку, многие падали перед ним на колени, целовали его ботинки, обмахрившуюся кромку джинсов, руку со шрамом и только что не расплющили его в своем рвении. Те, кто громче всех кричали: «Смерть ему!» — теперь рады были ползти по земле, лишь бы коснуться Рудолфа. Тогда Долф начал кое-что понимать. Сам Николас спустился с камня и растолкал ребят.
— Дайте мне посмотреть, — потребовал бывший подпасок.
Долф показал ему свои шрамы. Он был совершенно сбит с толку, происходящее буквально оглушило его. Долф находил верхом бессмыслицы то, что три небольшие царапины могут привести ребят в такое исступление. Он понимал лишь, что спасен, да еще что отец Тадеуш сумел предотвратить кровопролитие благодаря присутствию духа или, вернее, природной смекалке.
— Расступитесь! — велел Николас, и дети подались назад, с интересом ожидая дальнейших событий.
Два провидением посланных юноши стояли рядом: Николас, предводитель крестоносцев, и Рудолф, появившийся в стане крестоносцев лишь несколько недель тому назад, странный, обладающий необыкновенной притягательной силой.
Николас, сжав запястье Долфа, напряженно вглядывался в белесые отметины. Ему и раньше доводилось видеть подобные шрамы у людей, на которых нападали волки и которые чудом оставались в живых. Неужели Рудолф до того, как стать крестоносцем, сразился с волком в диких, высокогорных лесах? Быть может, он убил страшного зверя? Значит, Рудолф обладает недюжинной силой? Николасу пришли на память все несчастья, которые предрекал ему Рудолф во время их стычки тогда в шатре. Угрозы сбывались. Стоило этому юноше проклясть обоих монахов — как они тут же свалились, подкошенные болезнью. Он проклял повозку — ночью ее охватило пламя. Казалось, Рудолф ван Амстелвеен владеет силами, далеко превосходящими все, что дано Николасу. Такого человека неразумно иметь своим врагом. Если уж нельзя уничтожить его (а кто из ребят сейчас осмелится поднять руку на Рудолфа?), необходимо привлечь его на свою сторону. Все эти мысли стремительно промелькнули в сознании Николаса, ибо, как уже было сказано, его нельзя было назвать глупцом. Крестьянская сметка подсказывала ему, как правильнее поступить.
Все так же молча он выпустил руку Рудолфа из своей и преклонил перед соперником колени.
Толпа взорвалась неистовым ликованием. Сцена примирения растрогала зрителей, каждому хотелось бухнуться на колени вслед за Николасом, но на поляне было слишком тесно. Ансельм, едва сдерживая себя, наблюдал со своего камня. Итак, Николас был поставлен на колени и в прямом, и в переносном смысле, а это означало для монаха полный крах его замыслов. С какой радостью он бросил бы все, в бешенстве вырвался отсюда, чтобы никогда больше не слышать об этом крестовом походе! Только мысль о Генуе останавливала его.
Долф счел, что это уж слишком. Николаса он терпеть не мог, и все же ему было крайне неприятно, что тот унижается перед ним. Он порывисто поднял мальчишку с коленей.
— Встань, Николас — громко сказал он. — Не пристало тебе склоняться передо мной. Будь моим другом отныне.
С этими словами он обнял предводителя крестоносцев.
Безудержное веселье охватило детей. Они хохотали, приплясывали, готовые расцеловать друг друга. Глядя на это неистовое буйство, трудно было поверить, что за плечами у этих детей долгий день, полный тяжких трудов.
Взявшись за руки, они окружили поляну хороводами, распевая во весь голос, словно на большом празднике. Те самые забияки, которые только что едва не перебили своих же товарищей, теперь помирились и звонко расцеловались.
Двадцать самых сильных парней подняли Долфа на руки и с триумфом внесли в лагерь. Марике бежала за ними, всхлипывая от радости.
Поздней, ночью в лагере воцарилась тишина. На небе показалась луна, заблестели звезды. Дети погрузились в сон, на лицах у многих светились улыбки. Утром они снова отправятся в путь, с ними вместе будет их Рудолф, и каждый из них понесет за спиной мешок, полный припасов. Теперь-то у них хватит сил справиться со всеми напастями. Долф измучился, а сон все не шел к нему. События этого дня теснились в голове. Он почувствовал руку Леонардо в своей. Не хватало еще, чтобы студент тоже принял его за посланника небес.
«Только не это!» — мысленно взмолился Долф.
Он расслышал сдавленный смешок.
— Кто тебя так отделал: собака или волк? — шепотом спросил студент.
— Собака, — так же тихо отозвался Долф. — Мне исполнилось четыре года.
— Вот крику-то было, наверное, — потихоньку посмеивался студент.
— Это уж точно. Хоть я почти ничего не помню, давно это случилось…
Недолгое молчание вскоре вновь прервал осторожный шепот, который прозвучал у самого уха:
— Николас не так глуп — не забывай, что он пастух. Он не хуже моего понял, что это за отметины.
— Ты так думаешь? — поразился Долф.
— Ансельм тоже понял…
— Что ты хочешь сказать?
— А то, что они разгадали хитрость отца Тадеуша. Теперь будь настороже, хотя сегодня все обошлось. Знай, что у тебя здесь много друзей, мы не дадим и волосу упасть с твоей головы, но все-таки…
— Я не хочу быть причиной раздора между детьми, — подавленно отозвался Долф. — Я так обрадовался, когда вмешался дон Тадеуш, еще и потому, что, благодаря его находчивости, ребята снова помирились.
— Тебе это только кажется, — шепнул Леонардо, — подожди до утра…
— А что будет утром?
— Увидишь, какой у Ансельма будет бледный вид, это я тебе обещаю.