Страница 81 из 133
– Вот как…
– Да, я думал, что, повзрослев, стану скорее монахом, чем воином, но сейчас…
Мальчик потупил взор. Ясно, что он был знаком с кодексом воина, который гласил, что в плену воинов может рассчитывать только на смерть от рук врагов.
Никогда еще через мост Годзё не громыхало столько карет, как этой весной, – в Рокухару направлялись многочисленные толпы людей, бесчисленные повозки и верховые. Поместье превратилось теперь в настоящий рай для слепней и оводов, беспрерывно жужжавших у ворот.
Киёмори начал уставать от бесконечного потока посетителей. Положение при дворе обязывало его проявлять учтивость к титулованным особам, с другими же – перебежчиками и различными искателями протекции – он обращался без церемоний.
– Это уж слишком! – взорвался как-то Киёмори.
Он нетерпеливо стянул придворную одежду и пошел проводить время в семейном кругу.
– Токико, до чего же большое семейство нам удалось создать! А если бы мне пришлось коротать остаток жизни лишь в компании престарелой супруги и чаши с сакэ? Это было бы слишком мрачно на фоне цветения сливовых деревьев! – Киёмори редко напивался до такой степени, но сегодня вечером он набрался прилично, рассчитывая забыться во сне. – Токико, сыграй мне что-нибудь!
– Я? Не смешно ли от меня это требовать!
– Женщина, тебе чуждо чувство прекрасного! Сыграй мне что-нибудь на кото или лютне.
– Разве не вы говорили, что презираете подражательство аристократам?
– Все зависит от времени и обстоятельств. Музыка должна услаждать слух. Это действительно чудо! Принеси мне лютню, и я сыграю для своей старой жены и детей.
Токико принесла лютню, которую несколько лет назад Киёмори подарил советник Синдзэй. Глава дома начал настраивать ее, когда появился слуга, докладывая запинающимся голосом:
– Мой господин, благородный Ёримори желает переговорить с вами. Он ждет, когда вы найдете время для встречи с ним.
Киёмори нахмурился:
– Ёримори? Чего он хочет? Зови его сюда!
Слуга вышел, но сейчас же вернулся обратно:
– Он просит вас встретиться наедине.
– Дурная привычка… Я страшно не люблю всю эту скрытность…
Киёмори осторожно отложил лютню в сторону.
– Ладно. Я скоро приду, – сказал он слуге и вышел из комнаты с ироничной усмешкой.
…Гладкая поверхность реки за открытым окном дальней комнаты дома отражала свет единственного светильника.
– Ёримори, когда ты вернешься домой, постарайся отговорить от этого нашу добрую мать. Лучше ей не вмешиваться в такие серьезные дела. Понимаешь? Женщины неизменно стояли за всеми правительственными кризисами и войнами.
– Но…
– Да? Почему ты смотришь на меня таким образом? Ты разочарован?
– Я понимаю.
– Разумеется, понимаешь. Все обстоит так, как надо.
– Но позволь мне сказать!
– Разве я запрещаю?
– Ты обрушил на меня поток речей, не дав мне вымолвить и слова. Я пришел только для того, чтобы передать тебе пожелание матери. А ты…
– А я просто говорю, что никакие доводы не заставят меня пощадить Ёритомо. Больше ничего я не хочу говорить.
– Итак, ты непоколебим во мнении, что мать вмешивается не в свое дело и ей лучше заниматься воспитанием внуков или ухаживанием за цветами в молельне. Это я должен сказать матери?
– Да, и слово в слово. Может, это и жестоко, но что еще я могу сказать, когда она, Хэйкэ, просит помиловать Гэндзи.
– Не пойму, что тебя возмущает. Разве ты не простил военачальника Наритику по просьбе Сигэмори?
– Это было сделано в знак благодарности за его доброту к Сигэмори в то время, когда мой сын начал службу при дворе. Какую услугу оказал сын Ёситомо тебе или матери?
– Никакую. Но она верный последователь Будды и просит тебя о милосердии к ребенку.
– Милосердие? Ты не говорил ей, что мне чуждо подобное чувство?
– Нет, не говорил.
– И глупо поступил! Скажи матери еще одну вещь – Киёмори трудно быть добрым. Пощадив Ёритомо, я подвергну наш род бесчисленным опасностям. Неужели нам нужны новые конфликты?
– Я высказал все и не хочу больше поднимать этот вопрос снова.
– Лучше не приходи ко мне в другой раз с таким нелепым поручением.
Поздним вечером Ёримори отправился домой с тяжелым сердцем. Его ожидала мать с ответом от Киёмори.
– Бесполезно. Он отказался меня слушать. Киёмори в дурном настроении, он словно имеет зуб на ребенка. Он не стесняется в выражениях.
– Причина этого я?
– Кажется, он предубежден и против меня.
– Боюсь, это один из его недостатков.
– Так или иначе, он не должен быть таким грубым.
– Он не обнаружил каких-либо признаков смягчения своего отношения к Ёритомо?
– Лучше не поднимать больше перед ним этого вопроса. Ты только возбудишь и еще больше рассердишь его.
До 13 февраля оставалось несколько дней. Мунэкиё еще не сообщил Ёритомо, что его ожидает. Он ежедневно встречался с подростком. Его привязанность к Ёритомо и жалость к нему соответственно усиливались.
Юноша, редко высказывавший какие-либо пожелания, однажды попросил стражника позвать Мунэкиё. Тот вскоре пришел.
– Мунэкиё, принеси мне сотню маленьких дощечек кипариса и ножик.
– Дощечки и ножик? Что вы собираетесь с ними делать?
– Только что я считал дни. Уже прошел сорок девятый день с тех пор, как умер мой отец. Я хочу вырезать ихай [4] для него и предложить какому-нибудь храму, чтобы там молились за упокой его души.
– Выполнить ваше пожелание не в моих силах, – произнес Мунэкиё, глубоко растроганный просьбой мальчика. – Заключенному не положено иметь нож. Боюсь, вам придется ограничиться чтением молитв.
Тем не менее Мунэкиё принес на следующее утро сто дощечек кипариса и кисточку. Ёритомо теперь занимался каждый день тем, что писал на них посмертные буддистские имена отца.
Когда Арико узнала об этом от Мунэкиё, она почувствовала острую жалость к подростку и еще больше укрепилась в стремлении спасти Ёритомо. Женщина была убеждена, что добродетель вознаграждается, а Хэйкэ ничего не потеряют от акта милосердия. Этого требовала, по ее мнению, и душа Тадамори. Убедив себя в своей правоте, Арико отправилась в поместье Рокухара. Когда Киёмори узнал о прибытии мачехи, то стиснул челюсти в преддверии неприятного разговора.
Вскоре пришла служанка с сообщением, что ее госпожа хотела бы встретиться с ним в молельне.
Киёмори вновь оказался в гнетущей атмосфере и поприветствовал мачеху с сумрачным видом.
– Киёмори, во имя милосердия, выслушайте мою речь.
– О Ёритомо, сыне Ёситомо, не так ли? – откликнулся он.
– Да, прошлой ночью…
– Ёримори уже рассказывал мне об этом, но…
– Милосердие возможно?
– Невозможно. Это настолько серьезный вопрос, что я просил бы вас не вмешиваться.
Киёмори был возбужден. Фактически первый раз он возразил Арико. Когда же он увидел, как она пытается незаметно смахнуть слезу, его сердце дрогнуло. Киёмори отвел свой взгляд в смущении.
Мачеха глубоко вздохнула.
– Если это должно случиться, когда вашего отца нет в живых…
Арико так долго задерживала завершение фразы, что вывела из терпения Киёмори. Он холодно парировал:
– Вы, как всегда, несправедливы ко мне.
– Если бы ваш отец был жив, сомневаюсь, что вы бы разговаривали со мной в таком тоне. Киёмори, когда я думаю о вашем будущем, я могу испытывать только горечь.
– Повторяю, вы несправедливы ко мне. Разве я не почитал вас как свою собственную мать? Когда я давал вам повод печалиться? Я только просил вас воздержаться от вмешательства в это дело.
– И вы все еще не хотите выслушать меня?
– Подумайте сами! Предоставление свободы таким людям, как военачальник Наритика, ничего не меняет. С сыном воина, таким, как Ёритомо, поступают по-другому.
4
Ихай – деревянные таблички, на которых пишется посмертное имя и дата смерти; их ставят в домашнем алтаре.