Страница 57 из 133
Закончив, Тамэёси принял более спокойную позу и больше не плакал, как будто выплакал запас слез на всю жизнь. Затем он изменил позу, вознес кверху сомкнутые руки и произнес молитву. После этого повернулся к Масакиё и прошептал тихо, как шелест рясы монаха:
– Масакиё, руби.
Ёситомо вскоре представил ко двору голову отца. Хотя ее и не выставили на обозрение публики, простой народ осудил Ёситомо еще более сурово, чем Киёмори. Другие сыновья Тамэёси, за исключением младшего, вскоре были схвачены и подвергнуты казни. Тамэтомо, бежавший в провинцию Кюсю, позже был доставлен пленником в столицу. Затем ему перерезали сухожилия рук и выслали на восточный остров Осима.
Глава 18.
Мелодия флейты
В местах по краям дорог и мостов, где недавно пало в бою столько воинов, стали появляться горящие лампадки, цветы, горстки камней. Их оставляли простые благочестивые люди, которые не принимали участия в войне. Матери с младенцами за спиной, домохозяйки, возвращавшиеся с рынка, горшечники, бредущие в город для продажи своих изделий, торговцы бамбуковыми циновками, монахини и даже случайные погонщики воловьих упряжек останавливались у этих мест, чтобы помолиться за души неизвестных воинов.
– О, до чего же тяжки смерть и вражда! Может, эти памятные знаки возбудят в людях милосердие? Хорошо бы, чтобы это было так!
На перекрестке дорог стояла тучная фигура в потрепанной одежде монаха и широкой, плетенной из бамбука шляпе, что-то бормоча под нос и оглядывая цветы и лампадки около некоторых обугленных развалин. На вид незнакомцу было чуть больше тридцати. За плечами он нес мешок, с какими обычно ходили странствующие монахи. Неизвестный опирался на посох. На его заросших волосами запястьях повисли четки. Голова путника не была обрита, и густые непричесанные волосы обрамляли лицо, покрытое пылью от долгого пути. На поношенных сандалиях из соломы налипли комья грязи. Из-за жесткого взгляда незнакомец казался более свирепым, чем любой монах с горы Хиэй. Когда он двинулся дальше, ступая широким шагом по улицам столицы, зрелище развалин, мимо которых ему приходилось проходить, казалось, сильно расстраивало его. Путник истово молился: «Наму Амида – буцу, Наму Амида – буцу…»
– Вот он идет, тот монах с громким голосом!
– Эй, лохматый, демон лохматый!
– Монах, а монах, куда ты идешь? – кричали уличные мальчишки, узнавая его.
Лохматая фигура оборачивалась и добродушно улыбалась красными губами, прятавшимися в густой бороде.
– Лохматый, дай нам пирогов!
– Рисовых пирогов, пожалуйста!
– Медяки тоже сойдут! – продолжали кричать мальчишки, бегая вокруг путника.
– Сейчас у меня их нет. В следующий раз, в следующий раз, – отвечал незнакомец. Он помахал им рукой, поворачивая за угол.
Через несколько минут путник подошел к воротам особняка советника Синдзэя, где остановился, чтобы помолиться и перебрать четки. Затем, смело пройдя ворота, он поспешил к входу в дом, минуя каретный сарай. У входа незнакомец громко произнес:
– Это я, Монгаку, с холмов Тогано, к северу от столицы. Я приходил сюда вчера и позавчера. Я должен поговорить с уважаемым советником. Я хочу сказать ему несколько слов. Скажите ему кто-нибудь, что я здесь.
Громоподобный голос Монгаку, казалось, проникал во внутренние покои обширной усадьбы. Некоторые напуганные слуги бежали к комнате хозяина, другие выбегали из служебных помещений ко входу в дом. Затем появились управляющий и три воина. Они приветствовали Монгаку с большим почтением. Затем управляющий сказал:
– К сожалению, хозяин задержался при дворе и еще не вернулся. Мы не знаем, когда он вернется, потому что у него много государственных дел.
– Вот как? По пути сюда я зашел в караульное помещение дворца. Дежурный сообщил, что господин Синдзэй покинул его вчера в час ночи. Он должен быть дома. Почему он избегает меня? Неужели его не беспокоит восстановление мира в обществе и успокоение умов? Я ведь пришел не для праздной беседы, а хочу поделиться с ним своей тревогой и дать ему полезный совет. Поэтому я требую, чтобы ему доложили обо мне.
– Да, да. Я прослежу за тем, чтобы в удобное время ему доложили об этом.
– Не в удобное время! Я хочу видеть его сейчас! Хватит лгать! Идите и скажите ему сейчас.
– Но сегодня…
– Сейчас – сегодня! И не завтра – потому что каждый день чреват утратой многих жизней. Поторопитесь во имя мира и человечности! Если вы откажетесь, я буду кричать ему отсюда.
И Монгаку проявил свою готовность оставаться на месте до победного конца. Он сел на землю, сняв свой мешок паломника.
Советник Синдзэй, его супруга, госпожа Кии, и их сын Наганори угощали гостя в весеннем павильоне. Повару было поручено приготовить изысканное блюдо, пока господа потягивают сакэ.
– Что-то случилось? – тихо спросил Синдзэй Наганори, бросив быстрый взгляд на гостя.
– Позвольте мне узнать, в чем дело, – вызвался Наганори.
Синдзэй прошептал ему на ухо:
– Если это тот беспокойный монах Монгаку, который шлет письменные протесты двору, то отошли его под каким-нибудь предлогом.
Наганори, понимающе кивнув, вышел через каретный сарай и остановился на пороге, глядя на Монгаку.
– Вы не монах Монгаку? Мой отец дома, но у него важный гость. Он знает о ваших протестах. Разве этого недостаточно?
– А вы кто?
– Третий сын советника.
– Простите, но я пришел не к вам. Попросите советника выйти.
– Вам недостает чувства уважения к советнику, раз вы требуете, чтобы он вышел.
– Это не так. Я шел сюда три дня, не думаю, чтобы выход ко мне советника был слишком обременительным. Кроме того, я пришел не по личному делу. Он вряд ли будет сожалеть о встрече со мной, когда я сообщу ему о своих тревогах по части общественного спокойствия.
– У него много посетителей, подобных вам. Не сомневаюсь, что мой отец получает от них достаточно полезных советов.
– Замолчите! Монгаку посещает дома сильных мира сего не из блажи. Днем и ночью из тюрем выводят многочисленных узников и обезглавливают их на берегу реки!
– Потише, пожалуйста! Вы нарушаете покой гостя и хозяина.
– Я нарушаю? В таком случае Синдзэй может слышать меня из своих покоев. Очень хорошо, я буду говорить отсюда. Если у него посетитель, то пусть и он слышит мои слова.
Монгаку быстро поднялся на ноги и сделал глубокий вдох. Его голос, перекрывавший шум водопада Нати, казалось, сотрясал весь особняк Синдзэя.
– Слушай меня, хозяин дома. Это предупреждение – не базарная сплетня, оно исходит от небес. Своими бессмысленными казнями ты создал семь кругов ада на земле. Ты заставил племянника отсечь мечом голову дяде, ты натравил брата на брата, молодой отец обезглавил своего отца. Даже бесчувственные звери не относятся друг к другу так жестоко! – Монгаку сделал небольшую паузу. – Слушай дальше: каждое твое выступление в высоком совете влечет за собой новые многочисленные смертные приговоры. Ты вынудил Ёситомо принести тебе голову отца, обезглавить собственного брата, но даже этого тебе мало. По твоему наущению утопили престарелую супругу Тамэёси, а детей и слуг его выстроили вдоль дороги и хладнокровно зарезали. Ты думаешь, что твои злобность и жестокость не вызывают ненависти к тебе в народе?
Наганори и слуги дома безмолвно слушали этот бурный поток обвинений, который не иссякал.
– Синдзэй утверждает, что это делается во имя укрепления трона. Что может быть более лживым, чем это утверждение? Триста с лишним лет справедливое правление наших императоров обходилось без смертных приговоров. В столице царил мир, а подданные считались детьми императора. Теперь это благословенное время ушло. О, жалкое государство!
Монах бросал гневные взгляды на дом Синдзэя, потрясая сжатыми кулаками. Несмотря на то что он более десяти лет занимался умерщвлением плоти, твердость духа Морито, молодого пламенного воина, почти не изменилась. Шрамы неразделенной любви Монгаку уже затянулись, а продолжительное религиозное подвижничество не иссушило его жизненные силы. В нем горел новый огонь очищения. Распутство и мздоимство в среде духовенства заставили его уединиться в холмах Тогано, где он предавался мечтам о восстановлении религиозной школы Тэндай в ее исконной чистоте. А совсем недавно монах стал жить в заброшенном доме, который когда-то занимал Тоба Содзё. Вести о многочисленных кровавых стычках, последовавших за окончанием войны, позвали его, однако, в столицу. То, что он увидел здесь, подвело его к выводу, что духовные пастыри бессильны перед лицом политики и безумия войны. Однако Монгаку был не тем человеком, который отрекается от мира и остается бесчувственным в отношении жестокости людей друг к другу или усиливающихся страданий простого народа.