Страница 26 из 133
Насколько он мог видеть, крыши Киото, Восточные и Западные горы, опоясывающие столицу, покрывал глубокий снег. Одинокая фигура, галопом скакавшая по улицам, пугала случайных прохожих, вызывала удивление и тревогу. Киёмори достиг ворот Имадэгавы, вскоре оказался лицом к лицу с отцом и объявил, задыхаясь:
– Наконец родился – сын!
– Пришел, значит… – отозвался отец, и его глаза наполнились слезами.
Киёмори самому едва удавалось сдерживаться, когда он смотрел на человека, почитаемого им больше, чем отец. Какая-то странная судьба свела их вместе. Они стояли перед неясным будущим, предзнаменования грядущих напастей теперь казались очевидными. За прошедшие три года многочисленные усадьбы были сожжены дотла. Могущественные монастыри сражались друг с другом с растущей жестокостью, разрушая храмы и пагоды, устраивая со своими наемниками марши на столицу, чтобы подкрепить требования к властям. И в то же время рождение сына императора Сутоку, престолонаследника, раздуло вражду между двором и правительством настоятелей монастырей, так как экс-император Тоба провозгласил своего младенца-сына от госпожи Бифукумон наследным принцем и преемником трона.
Рост беспорядков по всей стране и общее беспокойство побуждали императора-инока Тобу посылать за Тадамори и умолять его еще раз принять должность при дворце. И Тадамори в то самое время, когда родился его внук, согласился наконец принять пятый ранг и должность в Ведомстве правосудия. Киёмори, по желанию прежнего императора, также продвинулся по службе, и звезда дома Хэйкэ, кажется, начала восходить.
Хотя ревнивые придворные не осмелились противиться восстановлению Тадамори во дворце, но вскоре начали плести интриги и обвинять его в измене. Разнесся слух, будто Тадамори тайно ухаживает за Арико, дочерью аристократа Фудзивары, придворной дамой при императорском дворе, ставшей к тому же кормилицей престолонаследника. Враги Тадамори были уверены, что его связь с женщиной, находившейся на службе у соперника Тобы, означает для него смертный приговор. Но прежний император уже какое-то время знал об их отношениях и даже, о чем придворные не подозревали, поощрил и одобрил брак, в котором у Тадамори уже родились двое сыновей.
Тоба Содзё, прошедший жизненный путь, смеясь над этим миром своими рисунками, умер осенью 1140 года в расцвете лет. Умирая, он сказал:
– Хоть я и монах, но после моей смерти не устраивайте никаких монашеских обрядов. Я слишком долго насмехался над настоятелями и монахами, обнаруживая хвосты, выглядывающие из-под их облачения. Хоронить меня с торжественными песнопениями и молитвами – это было бы в самом деле величайшей шуткой.
Настоятель лежал на циновке в доме под соломенной крышей, не слыша звуков падавших листьев и подавленного шепота скорбящих, их обмена байками о его жизни и его странностях. Самый близкий родственник, придворный высокого ранга, потребовал, чтобы погребение, на которое и настоящий, и прежний император прислали своих представителей, сопровождалось простейшими обрядами; придворные, прибывшие в каретах, путь от селения Тоба до уединенного жилища в горах проделали пешком вместе с простолюдинами.
– Достопочтенный Ёситомо – вот уж не ожидал!
Сато Ёсикиё покинул своего спутника, чтобы обратиться к Ёситомо из дома Гэндзи, старшему сыну Тамэёси, а тот быстро отступил на обочину дороги и весьма учтиво приветствовал Ёсикиё:
– Встретив вас лишь однажды, той ночью, я сомневался, вас ли вижу… – начал он.
– Я сожалею, что той ночью мне пришлось так поздно вторгнуться в ваш дом по делу моего вассала. С тех пор я не встречал вашего отца, но прошу вас снова передать ему мои извинения, – ответил Ёсикиё.
– Нет, должен со стыдом признать, то была наша вина. Вы прощались с настоятелем?
– Мы были едва знакомы, но если бы представилась возможность встречаться с ним снова, я бы с радостью приезжал сюда, – сказал Ёсикиё. Подозвав своего спутника, он кратко представил его: – Киёмори из дома Хэйкэ. Вы знакомы?
– А? Да, конечно.
Ёсикиё наблюдал, с каким нескрываемым удовольствием молодые воины поприветствовали друг друга, и ему неожиданно пришло в голову, что эта случайная встреча может стать чем-то значимым. Воин из дома Хэйкэ и офицер Полицейского ведомства – Хэйкэ и Гэндзи!
– В скором времени я направлюсь на восток, чтобы обосноваться в Камакуре, на моих землях, где проживает столько моих сородичей. Обязательно навестите меня, если будете в тех краях, – сказал перед уходом Ёситомо.
Ёсикиё, всегда сдержанный, казался еще более неразговорчивым, чем обычно. Такие молчаливые натуры не привлекали Киёмори. Они продолжали путь в молчании, пока не дошли до перекрестка, где Киёмори начал прощаться. Тогда Ёсикиё спросил:
– Держите путь домой?
– Да, меня с нетерпением ждут жена и сын. В последнее время встречи с сыном доставляют мне величайшую радость.
– Сколько ему лет?
– Два года ровно.
– Насколько это, должно быть, милый ребенок! Невозможно объяснить нежность, какую человек испытывает к ребенку… Вы должны поспешить к нему.
И они разошлись в сумерках в разные стороны.
Через месяц, 15 октября, Ёсикиё пропал.
Не поверив этому известию, Киёмори расспросил друзей и знакомых о происшедшем и узнал, что накануне исчезновения Ёсикиё вышел из Ведомства императорской стражи вместе с родственником чуть старше его. Они направились домой, обсуждая бессодержательность человеческого существования, и разошлись, договорившись о встрече на следующее утро. Но в ту ночь родственник внезапно почувствовал себя плохо и скончался, и Ёсикиё, который пришел утром на встречу, стоял у дома родственника и слушал скорбные крики его молодой жены, престарелой матери и маленьких детей. На том самом месте и в то самое время он обнаружил, что не может горевать с ними, потому что смерть, неизбежная участь всех людей, была в конце концов обычным явлением, банальностью, повторившейся еще один раз на его глазах. Вслед за этим Ёсикиё от дома своего родственника пошел во дворец, где подал прошение о своей отставке, и, ни слова не сказав друзьям, вернулся домой. Его внезапный уход озадачил дворцовые круги; никто не мог найти объяснения его странному поведению, поскольку прежний император высоко ценил Ёсикиё как одаренного поэта, и даже ходили слухи, что вскоре он должен был возглавить Ведомство императорской стражи.
Позднее, когда Ёсикиё вернулся домой, он показался слугам обезумевшим, и они озабоченно прислушивались к доносившемуся из внутренних покоев плачу его молодой жены, где Ёсикиё уединился с ней на какое-то время. Затем он вновь появился и выглядел чересчур спокойным, но когда выбежала его горячо любимая четырехлетняя дочурка и вцепилась в него, Ёсикиё свирепо оттолкнул ее и сказал себе:
– Раз я должен покинуть этот мир и принять духовный сан, мне надобно позабыть о всех моих привязанностях.
Затем он вытащил кинжал, обрезал себе волосы и бросил их на родовую дощечку в семейной молельне, после чего бежал от жалобных причитаний своих домашних.
Через десять дней стало известно, что Ёсикиё принес обеты монашества и принял буддистское имя Сайгё. Нашлись и такие, кто даже видел его у храмов на Восточных горах.
Киёмори в недоумении выслушал от своего тестя разъяснение происшедшего:
– Трудно поверить, что такой молодой и такой одаренный человек мог принять это решение по простому побуждению. Вероятно, Ёсикиё сделал обдуманный выбор в пользу лучшего образа жизни.
Киёмори решил получить более удовлетворительное объяснение от своего отца, но скоро просто позабыл об этом, поскольку надвигавшиеся на него одно за другим события оказались более тревожными, чем исчезновение его друзей; он чувствовал, как набирала силу его способность предвидения.