Страница 111 из 133
Стало темно; ярко засияли синие звезды, ночь наполнилась первобытной тишиной, когда длинный похоронный кортеж медленно пополз в направлении Фунаоки. Многочисленные костры освещали холм, на котором колышущиеся стяги с эмблемами солнца и луны извивались на фоне неба, подобно драконам. Внезапно возник шум, когда священнослужители из Кофукудзи обнаружили, что монахи из Энрякудзи заняли их места на холме. Воздух наполнился сердитым ревом, угрожающе раскачивались факелы, монахи из Кофукудзи уже собирались наброситься на соперников с мечами и алебардами. Но тут появился один из руководителей похоронной церемонии, который принялся увещевать монахов воздержаться от насилия. Двоих монахов сразу же послали потребовать извинений от монахов Энрякудзи.
Беспорядки, однако, не прекратились, и сообщения о них вскоре донеслись до Норимори, который находился у главных ворот. Быстро приказав офицерам стражи следовать за ним, он пошел к месту конфликта. Таданори, который сопровождал брата, сразу же растерялся и в замешательстве стоял среди бушевавших монахов.
– Таданори, почему ты не усмиряешь бунтарей? – крикнул Норимори, показывая на нескольких монахов Кофукудзи.
– Только эти или есть еще? – откликнулся Таданори.
– Пока вон те – не давай им проходить дальше!
– Любыми средствами?
– Только не обнажай шпагу, – был ответ, и Таданори бесстрашно вклинился в разъяренную толпу, на которую указал Норимори.
От природы смелый, закаленный суровой подготовкой, с детства полученной в Кумано, Таданори смёл первого же буяна, который на него набросился, швырнув этого монаха на другого. Противники один за другим валились с ног, а Таданори ловко вырывал у них алебарды и наносил нападавшим удары.
– Кто этот малый? – послышался крик.
– Он не из монахов…
– Это не наш, значит, он из Хэйкэ!
Рассвирепевшие монахи дрогнули и отступили, а Таданори в одиночку размахивал кулаками, пока не появился Норимори, который выкрикнул:
– Назад, назад! Императорский экипаж прибыл!
У подножия холма горящие факелы возвещали о приближении процессии, и шумная толпа внезапно притихла. Раненых быстро убрали, сбившиеся рясы были поспешно приведены в порядок, чтобы скрыть под ними доспехи и длинные мечи. Монахам из Энрякудзи, обнаружившим, что они изгнаны соперниками со своих мест, пришлось смириться. Траурная процессия достигла основания холма Фунаока, и скорбящие толпы погрузились в молчание.
Мимо проехал похоронный экипаж, по бокам которого шли одетые в белые накидки плакальщики и высокопоставленные официальные лица. Горело бесчисленное множество светильников; костры и тысячи факелов освещали холм Фунаока, ворота были широко распахнуты, чтобы принять императорский гроб. Закончился похоронный обряд, наступал рассвет нового дня. Огромные толпы стали расходиться под последние звуки панихиды. Конные и пешие воины, паланкины и экипажи устремились обратно в столицу.
Однако ночной конфликт между монахами дал отъезжавшим почву для размышлений и сплетен, и главным был вопрос о том, как скоро начнутся бои между монахами Энрякудзи и Кофукудзи. Уже ходили слухи о том, что прежний император и его советники спровоцировали беспорядки, чтобы еще больше подогреть вражду между двумя соперничающими монастырями, а когда участники похоронной процессии вошли в Киото, появились новые сообщения – будто Го-Сиракава отправил сподвижников на переговоры с монахами храма Энрякудзи, которые собирались в Западном Сакамото.
В конце лета семья Киёмори вместе с многочисленной прислугой переехала в новый особняк на противоположный от Рокухары берег реки Камо, хотя сам Киёмори оставался в старом поместье. Но после похорон он более десяти дней вообще не появлялся дома, а находился при дворе и занимался многочисленными мероприятиями, которые открывали новую эру правления.
Вступившему на престол императору было едва два года от роду, и все, что касалось государственных дел, оказалось по необходимости в руках нескольких старших придворных. Поскольку его старый и близкий друг, главный министр Корэмити, к тому времени умер, Киёмори считал своей обязанностью председательствовать на заседаниях правительства. Его окружало множество новых лиц, неопытных и до абсурда молодых, и Киёмори, глядя на них, лишь покачивал головой. Различные ключевые посты заняли несколько сыновей покойного главного министра – самый младший, которому было всего шестнадцать лет, стал хранителем печати. Обходительный придворный Цунэмунэ после многочисленных перемен в своей судьбе сделался министром. Ничто, думал Киёмори, не изменилось при дворе. Регент, канцлер и государственные министры – все оказались из дома Фудзивара. У Киёмори возникли нехорошие предчувствия, что такая ситуация вполне соответствует планам Го-Сиракавы.
Хотя Киёмори был назначен всего лишь членом Государственного совета и главой Левой стражи, за его плечами стояла военная сила дома Хэйкэ, и возражения против того, что он выполняет функции, на которые не уполномочен, скоро пошли на убыль. Однако регент и министры собирались теперь в другом месте – во дворце экс-императора.
«Нечего больше ждать, – рассуждал сам с собой Киёмори. – Задержись я еще на несколько дней, и мне придется выполнять обязанности регента…» Он наконец вспомнил о Рокухаре и собрался ехать домой. Когда отъезжал от Ведомства внутридворцовых дел, то взглянул на небо. Как хорошо! Киёмори долгое время находился взаперти, и теперь свежий воздух вдохнул в него силы. Когда он подъехал к Военному ведомству, его приветствовали несколько офицеров.
– Домой, господин? – спросили они.
– Да, но что такое? Почему вы все вооружены? – удивился Киёмори, подозрительно оглядывая несколько сотен воинов из Рокухары.
И в ту минуту у его экипажа появился брат Киёмори Цунэмори. Он взглянул на усталое лицо брата и прошептал:
– Разве ты еще не слышал? Слух ходит по всему двору, и я был уверен, что ты знаешь.
– Знаю что? Что вообще происходит? Что-нибудь не так в Рокухаре?
– О Рокухаре беспокоиться не стоит, она хорошо охраняется.
– Так что случилось? – упорствовал Киёмори. – Почему вы во всеоружии?
– Монахи с горы Хиэй…
– Что они?
– Это пока только слух, но мы узнали, что их подстрекает экс-император в монастыре. Мы не можем позволить себе рисковать.
– Что? Ты хочешь сказать, что он спровоцировал монахов против меня? – Киёмори громко расхохотался. – Чепуха! Полнейшая чепуха! – И он, не слушая больше Цунэмори, приказал вознице ехать дальше.
Никто не знал, откуда появились подобного рода слухи. Их причины оставались неясны. Но было общеизвестно, что императорские стражники были отобраны только из Хэйкэ; что чванливость самого последнего воина Хэйкэ повсюду вызывала негодование; что у Киёмори были на ходу огромные строительные проекты и что его братья и сыновья заняли при дворе влиятельные посты. Из этого напрашивался логичный вывод о том, что экс-император горел решимостью укоротить влияние Киёмори. К тому же сам Го-Сиракава недавно намекал на необходимость изменить систему подбора стражников, а в его дворце атмосфера заметно переменилась. При бывшем императоре появились весьма амбициозные личности – люди бесстрашные, горящие желанием разделить пристрастие Го-Сиракавы к интригам и политиканству.
Поползли новые слухи, которые еще подлили масла в огонь: поговаривали, что монахи с горы Хиэй вооружились, их численность в Западном Сакамото достигает двух тысяч, в других местах – еще несколько сотен, и все они готовятся к нападению на Рокухару. Каждое новое сообщение укрепляло уверенность людей в то, что война неизбежна. Это подтверждали и действия воинов Хэйкэ – войска дома уже находились во всеоружии, а вокруг Рокухары и к западу от моста Годзё, включая западную часть Восьмой улицы, была проложена линия обороны.
Тем временем Киёмори приехал в Рокухару. По дороге на каждом шагу его встречали выстроенные стеной войска с луками и щитами. Он смотрел на все это из своего экипажа с выражением недовольства.