Страница 70 из 261
Из горла умирающего вырвался хрип. Он отчаянно пытался что-то сказать, но почерневший, пересохший язык не повиновался. Дыхание со свистом вырывалось из груди самурая. Выкатившиеся из орбит глаза умоляюще смотрели на Матахати.
– Бу-др-бу…
Матахати с трудом разобрал, что самурай пытается выговорить «будь добр». Последовали другие маловразумительные звуки, которые Матахати понял, как «прошу тебя». Больше слов говорили глаза умирающего. В них блеснула последняя слеза, и промелькнула тень близкой смерти. Голова самурая упала, дыхание прекратилось. Полчища муравьев ползли по его припудренным пылью волосам, некоторые забрались в окровавленные ноздри. Матахати видел, что кожа под воротником кимоно самурая стала иссиня-черной.
О чем он хотел попросить? Матахати сверлила мысль, что он в долгу перед умершим. Самурай помог ему лекарством. Почему судьба сделала Матахати слепым в тот миг, когда нужно было предупредить о появлении смотрителя? Или тому суждено было случиться?
Матахати осторожно потрогал узелок, привязанный к поясу покойного. Содержимое узелка подсказало бы, кто и откуда этот человек. Матахати догадывался, что самурай просил передать его родным какие-то памятные вещи. Отвязав узелок и коробочку с лекарствами, он быстро спрятал их за пазуху. Пока Матахати раздумывал, отрезать ли прядь волос с головы покойного, чтобы передать его матери, как послышались шаги. Выглянув из-за камня, Матахати увидел самураев, которые шли за трупом. Если бы они обнаружили у Матахати вещи убитого, то он попал бы в большую беду. Матахати, присев на корточки, двинулся прочь, прячась в тени каменных блоков, как полевая мышь.
Через два часа Матахати уже был в лавке сладостей, где он снимал угол. Жена лавочника умывалась в лохани за домом. Услышав шаги в доме, она заглянула в раздвинутые сёдзи, мелькнув белым телом.
– Это ты, Матахати? – спросила она.
Матахати, пробормотав что-то в ответ, кинулся в свою комнату. Он вытащил из сундука кимоно и меч, потом обвязал голову скрученным полотенцем и стал обуваться.
– Тебе не темно? – спросила хозяйка.
– Нет.
– Принесу лампу.
– Не надо, я ухожу.
– Мыться не будешь?
– Потом.
Матахати выскочил в поле и поспешил от обшарпанного домика. Оглянувшись, он увидел, как несколько самураев, несомненно из замка, появились из зарослей мисканта. Разделившись на две группы, они вошли в дом через главный и задний входы.
«Пронесло! – подумал Матахати. – Я ведь ничего не украл. Просто взял вещи на время. Я должен был так поступить. Он ведь попросил меня».
По его мнению, он не совершал преступления, пока признавал, что вещи чужие. Понимал он и то, что теперь не мог показаться на стройке.
Метелки мисканта доставали ему до плеча, над головой сгущался вечерний туман. Никто не разглядел бы Матахати издалека, и он спокойно мог уйти от преследования. Куда же податься? Матахати ломал голову, ведь он знал, что от правильного выбора зависело, повезет ему в жизни или нет.
Осака? Киото? Нагоя? Эдо? Ни в одном из городов у него не было друзей. Впору бросить кость, чтобы определить, куда идти. Все в руках случая – Матахати бросил кость. Куда дул ветер, туда и шел Матахати.
С каждым шагом заросли мисканта становились гуще. Матахати облепили комары, туман пропитал влагой одежду. Мокрые полы кимоно закручивались вокруг ног. Метелки мисканта цеплялись за рукава. Икры ног зудели. Матахати уже совсем оправился от недомогания, теперь ему нестерпимо хотелось есть. Оторвавшись от преследователей, он почувствовал, что едва волочит ноги.
Непреодолимое желание приткнуться где-нибудь на отдых привело его к полю, за которым проглядывала крыша дома. Подойдя поближе, Матахати увидел покосившееся забор и ворота, вероятно, их повалил недавний ураган. Крышу тоже перекосило. Дом когда-то, должно быть, принадлежал богатому семейству, потому что хранил следы былого изящества. Матахати вообразил, как прекрасная придворная дама подъезжает к дому в задрапированной карете.
Войдя в открытые ворота, Матахати увидел, что двор вокруг главного дома и маленького флигеля порос бурьяном. Картина напомнила ему отрывок из сочинения поэта Сайге, которое он учил в детстве.
«Узнав, что мой приятель живет в Фусими, я направился к нему, но сад так зарос, что я не отыскал тропинки. Под жужжание насекомых я сочинил стихотворение:
Сердце Матахати замерло, когда он подбирался к дому, шепча давно забытые строки.
Матахати решил было, что дом брошен, но внезапно внутри засветился красный огонь. Полились тягучие переливы сякухати, бамбуковой флейты, на которой играют монахи, просящие подаяние на улицах. Заглянув в дом, Матахати убедился, что флейтист действительно был из странствующих монахов. Он сидел у очага. Огонь, разгораясь все ярче, отбрасывал на стене огромную тень монаха. Он выводил грустную мелодию, в которой слышались жалобы на одиночество и осенняя печаль. Монах играл для себя, незатейливо и просто и, как показалось Матахати, получал удовлетворение от игры.
Отзвучала последняя нота, и монах, глубоко вздохнув, заговорил сам с собой.
– Говорят, что после сорока человек избавляется от соблазнов. Взгляните на меня! Я в сорок семь погубил доброе имя своей семьи. Сорок семь лет! Поддавшись искушению, я потерял все – доход, положение, репутацию. И не только. Я бросил единственного сына на произвол судьбы в этом греховном мире… Чего ради? Соблазнился женщиной! Стынет сердце! Я никогда не увижу ни покойную жену, ни своего мальчика. Когда толкуют о мудрости, приходящей после сорока лет, подразумевают Великих мужей, а не глупцов вроде меня! Я полагал, что возраст сделал меня мудрым, а надо было остерегаться искушений. Безумно терять голову из-за женщины.
Оперевшись руками на мундштук флейты, монах продолжал:
– Когда раскрылась история с Оцу, напрасно было ждать прощения. Слишком поздно, время ушло!
Матахати пробрался в соседнюю комнату. Облик монаха внушал ему отвращение. Запавшие щеки, острые плечи, грязные волосы делали его похожим на шелудивого бродячего пса. Матахати притаился в углу. Пляшущая на стене тень монаха наводила на мысли о демонах ночи.
– Что мне теперь делать? – стонал монах, поднимая провалившиеся глаза к потолку.
Он был одет в дешевое поношенное кимоно и черное облачение, обозначавшее его принадлежность к последователям Пу Хуа – китайского наставника Дзэн. Имущество монаха состояло, по-видимому, из тростниковой циновки, на которой он сейчас сидел. Ее он повсюду носил с собой, и она служила ему и постелью, и занавеской, и крышей в непогоду.
– Словами не вернешь былого, – продолжал монах. – Почему я поступил так опрометчиво? Думал, что знаю жизнь. Я же ничего не знал, воспользовался своим положением. Повел себя бесстыдно по отношению к женщине. Неудивительно, что боги покинули меня. Есть ли что-нибудь более унизительное?
Монах опустил голову, словно извиняясь перед кем-то.
– Я не думаю о себе. Теперешнее существование меня устраивает. Справедливо, что я должен каяться и выживать своими силами. Но как я поступил с Дзётаро! По моей вине он страдает больше меня. Служи я у князя Икэды, сын был бы наследником самурая с доходом в тысячу коку риса, но из-за моей глупости мальчик теперь никто. Самое страшное, что, повзрослев, он узнает правду об отце.
Некоторое время монах сидел неподвижно, закрыв лицо, затем резко поднялся.
– Хватит оплакивать самого себя! Взошла луна, пройдусь по полю, чтобы стряхнуть печаль и призраки былого.
Взяв флейту, монах согбенно вышел из дома. Матахати заметил щетку усов под уныло опущенным носом монаха.
«Странный человек, – подумал Матахати. – Еще не старый, но еле держится на ногах».