Страница 65 из 261
Солнце стояло высоко, соловьи замолкли. Со стороны склона раздался звук быстрых шагов. Вспугнутые птички стайкой вспорхнули в небо. Мусаси заглянул в щель ворот, чтобы посмотреть на идущего. Это была Оцу.
Значит, он слышал ее флейту! Подождать ее? Скрыться?
«Я хочу с ней поговорить, – подумал Мусаси. – Должен поговорить!»
Он совершенно растерялся, сердце сильно забилось.
Оцу сбегала по тропинке совсем близко от того места, где он стоял. Она остановилась и, обернувшись, негромко вскрикнула от удивления.
– Я думала, что он идет следом, – пробормотала она, оглядываясь по сторонам.
Оцу побежала назад, вверх по склону.
– Дзётаро! – позвала она. – Где ты?
Мусаси от растерянности прошиб пот. Он ненавидел себя за такую слабость. Он не мог выйти из укрытия в тени деревьев.
Оцу снова позвала мальчика, и на этот раз он откликнулся.
– Я здесь! А вы где? – подал голос Дзётаро из рощи.
– Сейчас же иди сюда! – ответила Оцу. – Я ведь приказала никуда не отходить.
Появился запыхавшийся Дзётаро.
– Вот вы где! – воскликнул он.
– Я ведь говорила, чтобы ни шагу от меня.
– Я шел следом, но потом увидел фазана и погнался за ним.
– Подумать только, погнался за фазаном! Забыл, что надо найти кое-кого?
– О нем я не беспокоюсь. Он не даст себя в обиду.
– Ты говорил иное вчера ночью, когда прибежал ко мне, чуть не плача.
– Я не плакал! Все случилось так внезапно, и я не знал, что делать.
– И я совсем растерялась, когда ты назвал имя своего учителя.
– Откуда вы знаете Мусаси?
– Мы жили в одной деревне.
– И все?
– Конечно!
– Странно. Вы расплакались только потому, что здесь появился ваш земляк?
– Я разве плакала?
– Как вы можете помнить, что делал я, если забыли о своих поступках? Я, правда, страшно перепугался. Если против учителя выступили бы четверо обыкновенных самураев, то я не волновался бы, но ведь те были мастерами. Я услышал флейту и вспомнил, что вы в замке. Я подумал, что, может, мне удастся извиниться перед господином Ягю.
– Если ты услышал флейту, значит, ее слышал и Мусаси. Он, верно, узнал меня. – Голос Оцу звучал нежно. – Я думала о нем, когда играла.
– Не вижу никакой разницы. По звуку флейты я определил, где вы.
– И устроил сцену – ворвался в дом с воплем, что где-то идет «сражение». Господин Ягю был потрясен.
– Он хороший человек. Когда я сказал, что убил Таро, он не взбеленился, как другие.
Оцу поспешила к воротам, не желая терять времени на болтовню.
– Поговорим позже, – сказала она. – Есть дело посерьезнее. Надо найти Мусаси. Сэкисюсай даже отступил от своего правила, пожелав видеть человека, который совершил то, о чем ты рассказал.
Оцу светилась радостью, как цветок. На ярком солнце раннего лета ее щеки блестели, как наливающийся плод. Воздух, напоенный свежестью молодых листьев, наполнял ее грудь.
Мусаси пристально смотрел на нее из-за деревьев, любуясь ее жизнерадостным видом. Это была новая Оцу, совсем не похожая на девушку которая одиноко сидела на веранде храма Сипподзи и отсутствующим взором смотрела на мир. У той Оцу не было человека, которого она любила. Вернее, ее ощущение любви было расплывчатым и неясным, ей некому было отдать свои чувства. Она росла чувствительным ребенком, глубоко переживавшим сиротство.
Знакомство с Мусаси, восхищение им породили любовь, которая жила теперь в ее сердце, наполняя ее существование новым смыслом. Год странствий, проведенный ею в поисках Мусаси, закалил ее дух и тело, научил смотреть в лицо любым превратностям судьбы.
Мусаси, мгновенно оценив ее жизненную стойкость и красоту, захотел увести ее куда-нибудь далеко-далеко, где они остались бы наедине, и рассказать ей все: как он тосковал по ней, как он жаждал ее. Хотел показать Оцу, что в его стальном сердце таилась слабость, взять назад слова, вырезанные им на перилах моста Ханада. В уединении он показал бы ей, каким нежным может быть. Сказал бы, что любит ее так же, как и она. Обнять ее, прижаться щекой к ее лицу, пролить слезы, которые подступали у него к глазам. Сейчас он ощущал себя достаточно сильным для того, чтобы признать это чувство. Он вспомнил, что говорила ему Оцу, как отвратительно и жестоко он отверг ее простодушные знаки любви.
Мусаси презирал себя, но что-то мешало ему отдаться чувству, нашептывая ему, что это было бы ошибкой. В нем жили два человека – один рвался к Оцу, другой предупреждал не делать глупости. Мусаси не знал, в котором из двоих заключалась его подлинная сущность. Терзаемый нерешительностью, Мусаси видел перед собой два пути – путь света и путь тьмы.
Не подозревая о присутствии Мусаси, Оцу вышла за ворота и сделала несколько шагов. Оглянувшись, чтобы позвать Дзётаро, она увидела, как мальчик подобрал что-то с земли.
– Дзётаро, ты опять отвлекаешься? Не отставай!
– Подождите! – взволнованно откликнулся мальчик. – Взгляните!
– Ну и что? Старая грязная тряпка.
– Это платок Мусаси.
– Мусаси?! – воскликнула Оцу, подбегая к Дзётаро.
– Да, – подтвердил Дзётаро, развернув платок. – Я хорошо помню его, нам дали в доме вдовы в Наре, где мы останавливались. Видите кленовый лист и иероглиф «Лин». Это название пельменной.
– Думаешь, Мусаси был здесь? – воскликнула Оцу, тревожно озираясь.
Дзётаро поднялся на цыпочки, почти что сравнявшись ростом с девушкой, и заорал что было мочи:
– Учитель!
В роще зашуршала листва. Оцу, вскрикнув, резко обернулась и бросилась к деревьям. Мальчик помчался за ней.
– Куда вы? – кричал он.
– Мусаси только что убежал.
– В какую сторону?
– Вон туда!
– Я его не вижу.
– Вон там, за деревьями!
Оцу заметила мелькнувшую фигуру Мусаси, но вспыхнувшая радость тут же сменилась тревогой, потому что он стремительно удалялся. Со всех ног она бросилась за ним. Дзётаро несся по пятам, хотя и не очень верил, что Оцу действительно видела его учителя.
– Вы ошиблись! – кричал он. – Это был кто-то другой. Зачем Мусаси убегать от нас?
– Смотри!
– Где?
– Вон там!
Оцу набрала в легкие побольше воздуха и крикнула:
– Му-са-си!
Едва крик сорвался с ее губ, как она споткнулась и упала. Дзётаро бросился поднимать ее.
– Почему ты его не зовешь? – упрекала Оцу мальчика. – Кричи, зови его!
Дзётаро, не исполнив ее просьбы, застыл на месте, уставившись на лицо Оцу. Это лицо он уже видел – глаза с красными прожилками, брови-ниточки, восковой нос и подбородок. Та самая маска! Маска безумной женщины, которую отдала ему вдова в Наре. От маски театра Но лицо Оцу отличалось только тем, что у девушки не было зловещего изгиба в уголке рта. Мальчик отдернул руку и в страхе отшатнулся.
Оцу не унималась.
– Нельзя медлить! Он уйдет и никогда не вернется! Зови его! Приведи сюда!
Дзётаро внутренне сопротивлялся, но вид Оцу говорил ему, что спорить с нею невозможно. Они снова побежали, мальчик громко звал Мусаси.
За рощей поднимался небольшой холм, у подножия которого пролегала дорога из Цукигасэ в Иге.
– Мусаси вон там! – закричал Дзётаро.
Выбежав на дорогу, мальчик увидел удалявшуюся фигуру учителя, который был слишком далеко, чтобы слышать их крики.
Оцу и Дзётаро бежали из последних сил. Они уже охрипли от крика. Голоса эхом перекатывались по полям. На краю долины они потеряли из виду Мусаси, который нырнул в густой подлесок у подножия горы.
Оцу и Дзётаро остановились, как заблудившиеся дети. Над ними проплывали безмятежные белые облака, бормотание ручья подчеркивало их одиночество.
– Он сошел с ума, Мусаси безумец! Почему он бросил меня? – воскликнул Дзётаро, топнув ногой.
Оцу прислонилась к старому каштану и дала волю слезам. Ее безграничная любовь, ради которой она пожертвовала бы всем на свете, не удержала Мусаси. Оцу была озадачена, огорчена и рассержена. Она знала цель его жизни и понимала, почему Мусаси избегает ее. Знала с того памятного дня на мосту Ханада. Оцу, однако, недоумевала, почему он смотрит на нее, как на преграду к заветной цели. Почему своим присутствием она могла повредить его целеустремленности?