Страница 169 из 261
– А какого он роста?
– Среднего.
– Как он одет?
– Одежда у него приметная. Хлопчатобумажное полосатое китайское кимоно, которое он заказал в Сакаи специально для этого путешествия. Ткань эта редкая, едва ли найдется второе такое кимоно.
Мусаси теперь имел представление о внешности Дайдзо. Соблюдая этикет, он еще некоторое время посидел за чаем. Мусаси не догнал бы путников сегодня, но мог бы перехватить их на перевале Сиёдзири на следующее утро, если прошагает всю ночь напролет.
К вечеру Мусаси дошел до того места, откуда начинался подъем на перевал. Солнце село, дорогу окутал туман. Весна была на исходе. Кучка домов жалась к подножию гор. До перевала оставалось километров пять. Мусаси шел без остановки, пока не достиг Инодзигахары, небольшого плоскогорья перед перевалом. Он улегся на землю по соседству со звездами и мгновенно заснул глубоким сном.
На скалистом выступе, возвышавшемся посредине плато, стоял маленький храм Сэйгэн. Это было самое высокое место в окрестностях Сиёдзири.
Мусаси разбудили голоса.
– Сюда! Отсюда видна Фудзияма!
Мусаси сел, огляделся, но никого не увидел. Утренний воздух был кристально прозрачен! Над морем облаков к небу гордо вознесся алый конус Фудзиямы, сияющей белоснежной вершиной. Детский восторг охватил Мусаси. Он видел множество изображений Фудзиямы, рисовал гору в воображении, но впервые воочию увидел священную вершину. Она находилась на расстоянии в сто километров, но казалось, что до нее рукой подать. «Чудо!» – прошептал Мусаси, вытирая слезы восторга. Он с новой силой ощутил бесконечное великолепие природы и свою ничтожность по сравнению с ее величием. После победы у раскидистой сосны ему порой представлялось, что на свете не так уж много мастеров меча, способных сравниться с ним. А может, и вообще нет. Сейчас Мусаси понял, что его жизнь – краткий миг, а неповторимая красота Фудзиямы вечна. Мусаси застыдился, что он в гордыне переоценил себя.
Величавая природа еще раз явила свое превосходство над человеком. Мусаси упал на колени, обратившись лицом к горе, и стал молить о прощении за греховные мысли. Молился и за упокой души матери, за спасение Оцу и Дзётаро. Он благодарил землю, на которой родился, и просил даровать ему славу, пусть ничтожную по сравнению с величием природы. Мысли вереницей неслись в его голове. Правильно ли считать человека ничтожным? Не кажется ли природа могучей только в том случае, когда на нее смотрят глаза человека? Не возникли ли сами боги благодаря тому, что к ним взывали сердца смертных? Живой дух человека, а не мертвый камень совершает великие деяния.
«Я – человек, но не так уж далек от богов и вселенной, – думал Мусаси. – Я могу коснуться их своим мечом, но не раньше, чем почувствую единение с природой, не раньше, чем достигну высшей точки мастерства, развив все свои способности».
Показалась группа торговцев, чьи голоса разбудили Мусаси. Торговцы остановились, глядя на Фудзияму.
– Прекрасный вид!
– Немногим доводится поклониться отсюда священной горе.
Движение на дороге оживилось. В обоих направлениях, как муравьи, текли вереницы путников с поклажей. Рано или поздно должны были показаться Дайдзо и Дзётаро. Если он вдруг проглядит их, то они обязательно прочтут надпись, сделанную Мусаси у подножия скалы:
«Господину Дайдзо из Нараи.
Хочу встретить вас на перевале. Жду в храме на скале.
Солнце поднялось высоко над горизонтом. Мусаси, как ястреб, вглядывался в дорогу, но Дайдзо не появлялся. За перевалом дорога разбегалась в трех направлениях – напрямую в Эдо через Косю, вторая, главная, через перевал Усуи – в Эдо с севера, третья вела в северные провинции. Направлялся ли Дайдзо на север в Дзэнкодзи или на восток в Эдо, ему не миновать перевала. Мусаси хорошо усвоил, что люди ведут себя непредсказуемо. Торговец мог свернуть в сторону или провести лишнюю ночь у подножия горы. Мусаси размышлял, не спуститься ли ему вниз, чтобы навести справки о Дайдзо.
Мусаси решил пойти вниз, но едва ступил на каменистую тропинку, как услышал знакомый мужской голос:
– Он здесь, наверху.
Мусаси мгновенно вспомнил дубинку, которая две ночи назад едва не поколотила его.
– Иди сюда! – крикнул Гонноскэ, сжимая дубинку и сверля взглядом Мусаси. – Ты сбежал. Знал, что я вызову тебя на поединок. Спускайся, сразимся!
Привалившись к скале, Мусаси безмолвно смотрел на Гонноскэ. Тот решил, что Мусаси не намерен сойти вниз.
– Подожди, мама, – сказал он старухе, – сейчас я сброшу его со скалы.
– Стой! – одернула она сына. – Всегда допускаешь одну и ту же ошибку, чересчур нетерпелив. Надо сначала прочитать мысли противника, а потом бросаться в бой. Он, предположим, швырнет в тебя камнем, что тогда? – Старуха говорила, сидя на корове.
Мусаси слышал их голоса, но не мог разобрать слов. Он знал, что уже выиграл бой, поскольку разгадал технику Гонноскэ. Мусаси сожалел об их непримиримости и настойчивости. Они только ожесточатся, если Гонноскэ потерпит новое поражение. Борьба с домом Ёсиоки убедила Мусаси в том, насколько бесполезны поединки, порождающие усиление вражды. Мать Гонноскэ походила на Осуги – женщину, ослепленную любовью к сыну и ненавидящую всякого, кто посмел тронуть пальцем ее чадо.
Мусаси стал карабкаться вверх.
– Стой! – Голос старухи звучал так повелительно, что Мусаси невольно застыл на месте.
Старуха, спустившись с коровы, подошла к подножию скалы. Проверив, видит ли ее Мусаси, она простерлась на земле в поклоне.
Мусаси смутился от такого самоуничижения пожилой женщины. Он поспешно отвесил ответный поклон и протянул руки, словно бы желая поднять старуху на ноги.
– Добрый самурай, – заговорила она, – постыдно стоять так перед тобой. Понимаю, ты презираешь мою назойливость. Причина не в упрямстве или ненависти. Прошу проявить снисходительность к моему сыну. Десять лет он занимается боевым искусством, без учителя, без друзей, без достойного соперника. Умоляю преподать ему еще один урок фехтования!
Мусаси молчал.
– Надеюсь, ты не оставишь нас, не блеснув мастерством, – взволнованно продолжала старуха. – Позавчера сын сражался отвратительно. Если он не докажет свои способности, мы с ним опозорим своих предков. Сейчас Гонноскэ вроде крестьянина, которого побил самурай. Ему посчастливилось встретить прекрасного воина, как ты, грех не поучиться у тебя. Вот я и привела его сюда. Прошу внять моим мольбам и принять его вызов! – Старуха вновь склонилась в поклоне, словно перед ней был не самурай, а божество.
Мусаси, сбежав вниз, поднял старуху и посадил ее на корову.
– Возьми веревку, Гонноскэ, – сказал он будущему противнику. – Пойдем, и я решу, стоит ли нам сражаться.
Мусаси шел впереди, но не проронил ни слова, пока они спускались вниз. Гонноскэ бросал настороженный взгляд на Мусаси и подхлестывал прутиком корову. Старуха была взволнована и расстроена.
– Я принимаю твой вызов, – внезапно объявил Мусаси, когда они прошли около километра.
Выпустив из рук веревку, Гонноскэ огляделся по сторонам, выбирая позицию, словно поединок должен состояться сию минуту. Мусаси вместо него обратился к матери:
– Вы готовы к самому худшему? Я буду сражаться всерьез, не делая скидки ни на неопытность Гонноскэ, ни на различие в оружии, – сказал Мусаси старухе.
Впервые за все время она улыбнулась.
– Мне не надо ничего объяснять. Если его победит такой молодой человек, как ты, значит, сын бросит боевое искусство, а в этом случае ему незачем жить. Я не буду роптать на худший исход поединка.
– Будь по-вашему. – Мусаси подобрал веревку, брошенную Гонноскэ. – Лучше уйти с дороги, здесь слишком людно. Отойдем в сторону, привяжем корову, и я буду сражаться, сколько вы пожелаете. – Указав на возвышавшуюся поодаль огромную лиственницу, Мусаси сказал: – Готовься, Гонноскэ, сойдемся в бою под тем деревом.