Страница 137 из 261
– Садитесь ближе к огню, – с улыбкой обратилась Ёсино к Мусаси и подвинулась, чтобы дать ему место.
Изысканная компания подавляла Мусаси. Ёсино была, пожалуй, самой известной личностью в Японии после Тоётоми Хидэёси и Токугавы Иэясу. Конечно, славилась еще Окуни из знаменитого театра Кабуки и Ёдогими, наложница Хидэёси, но Ёсино считалась изысканнее Окуни и остроумнее, красивее и добрее Ёдогими. Знакомых мужчин Ёсино называли «покупателями», а ее называли «таю». Любая куртизанка высшего ранга называлась «таю», но лишь Ёсино величали просто «таю» без упоминания имени. Мусаси слышал, что семь служанок купают Ёсино, две следят за ее ногтями.
Мусаси впервые в жизни попал в общество роскошных и утонченных женщин, поэтому держался формально, как предписывают правила этикета. В душе он удивлялся, что особенного находят мужчины в Ёсино.
– Чувствуйте себя как дома, – приветливо сказала ему Ёсино. – Садитесь поудобнее.
Приглашение пришлось повторить раза четыре, прежде чем Мусаси сел. Опустившись на колени рядом с хозяйкой, Мусаси, подражая остальным, неуклюже протянул руки к огню.
От взгляда Ёсино не ускользнуло красное пятнышко на рукаве его кимоно. Вытащив салфетку, она промокнула пятно.
– Извините! Спасибо! – смущенно поблагодарил Мусаси.
Никто бы не обратил внимание на них, не подай Мусаси голос. Все взоры устремились на алое пятно, отпечатавшееся на бумаге.
– Это кровь? – изумленно проговорил Мицухиро.
– Нет! Лепесток красного пиона, – улыбнулась Ёсино.
Разбитая лютня
Сухие ветки весело потрескивали в очаге, источая приятный терпкий аромат. Белесый дымок, струившийся над очагом, не раздражал глаз, его легкие завитки походили на лепестки пионов. Время от времени очаг выстреливал фонтанчиком золотисто-пурпурных искр. Когда огонь притухал, Ёсино подкладывала короткие ветки из вязанки.
Гости как завороженные не сводили глаз с огня. Мицухиро, словно очнувшись от забытья, поинтересовался:
– Чем ты топишь? Сосновые дрова?
– Нет, – ответила Ёсино, – стебли пиона.
Гости удивились, ведь тонкие пионовые стебли едва ли годились для топки. Вытащив из очага слегка обуглившуюся ветку, Ёсино протянула ее Мицухиро. Она рассказала, что пионовым кустам в саду «Огия» по сто лет. Осенью садовник срезает подточенные гусеницами верхушки кустов и сушит их для очага. Запас большой не сделать, но для дома Ёсино хватает.
По словам Ёсино, пион – царь цветов, поэтому его сухие стебли отличаются от обыкновенных дров.
– Незаурядные свойства у растений встречаются так же редко, как и в людях, – добавила она с улыбкой. – Много ли найдется мужчин, которые не утратили бодрости после того, как отцвела их молодость? – спросила Ёсино, ни к кому не обращаясь. – Грустная улыбка заиграла на ее губах. – Мы, смертные, цветем только раз в юности, а потом усыхаем, вянем и превращаемся в белые кости еще до смерти, – печально заключила она.
Помолчав немного, Ёсино сменила тему:
– Прошу извинить, но могу предложить вам только сакэ и огонь. Дров у нас хватит до утра.
– Не надо извинений. Твое угощение достойно царских особ, – отозвался Сёю. Купца трудно было удивить роскошью, но он искренне восхищался приемом Ёсино.
– Хотела бы попросить об одолжении, – продолжала хозяйка. – Напишите мне что-нибудь на память о сегодняшнем вечере.
Она приготовила тушь и кисти, девушки, расстелив шерстяной ковер на полу соседней комнаты, разложили листы китайской бумаги. Плотная, хорошо впитывающая тушь бумага, которую выделывали из бамбука и шелковицы, была самой лучшей для занятий каллиграфией.
Мицухиро, взяв на себя роль помощника Ёсино, обратился к Такуану:
– Достопочтенный монах, любезная хозяйка просит написать ей что-нибудь на память. Не начнешь ли ты? Коэцу первым возьмет кисть?
Коэцу молча придвинулся к листу, взял кисть, на мгновение задумался и быстро нарисовал цветок пиона. Такуан начертил над рисунком:
Такуан написал в стиле японской поэзии. Мицухиро предпочел китайскую поэтическую традицию и написал несколько строк из Цай Вэня:
Под стихами Такуана Ёсино подписала:
Сёю и Мусаси молча наблюдали. Мусаси испытал неимоверное облегчение, когда его не заставили участвовать в поэтическом турнире.
В углу комнаты, куда компания вернулась и вновь расселась вокруг очага, Сёю заметил лютню-бива. Он сразу попросил Ёсино что-нибудь сыграть.
Хозяйка не заставила долго упрашивать себя. Взяв инструмент, она села в центре полуосвещенной комнаты. Она не изображала, что виртуозно владеет лютней, но и не играла в застенчивость. Лица мужчин стали сосредоточенными. Раздались первые аккорды и строки «Повести о Хэйкэ». Неторопливые пассажи сменялись бурными речитативами. Пламя угасло, и комната погрузилась в темноту. Зачарованные музыкой гости сидели неподвижно, пока последний хлопок искр в очаге не вернул их к действительности.
– Боюсь, что у меня не все хорошо получилось, – извиняющимся тоном проговорила Ёсино. Поставив лютню на место, она вернулась к очагу.
Мужчины поднялись и стали прощаться. Мусаси, обрадованный окончанию нудного вечера, первым оказался у дверей. Ёсино попрощалась со всеми, кроме него. Мусаси собрался было выйти, но она спокойно взяла его за рукав.
– Останься на ночь, Мусаси. Я не хочу, чтобы ты уходил, – проговорила хозяйка.
Мусаси покраснел, как девица. Он неловко притворился, будто не слышал ее слов, но все поняли, что он онемел от смущения.
– Никто не возражает? – повторила Ёсино, обращаясь главным образом к Сёю.
– Хорошо, хорошо! Ты уж отнесись к нему поласковее, – отозвался старик.
Мусаси неуклюже снял ее руку с рукава и пробормотал:
– Мне надо идти. Я пойду вместе с господином Коэцу.
Коэцу остановил его на пороге:
– Не смущайся, Мусаси. Почему бы не остаться? Вернешься домой утром. Прелестная хозяйка оказывает тебе честь.
Коэцу решительно направился к ожидавшим его мужчинам.
Мусаси сначала показалось, что его разыгрывают, чтобы потом похохотать над ним, но слова Коэцу и серьезность тона Ёсино говорили о другом.
Отказ Мусаси поверг в изумление Сёю и Мицухиро. Один не удержался, чтобы не поддеть его:
– В эту минуту нет счастливее тебя во всей Японии!
Другой вызвался остаться вместо Мусаси.
Шутки прервал прибежавший привратник, которого Ёсино посылала проверить, спокойно ли на улице. Привратник тяжело дышал, дрожа от страха.
– Всем можно идти, кроме господина Мусаси, – проговорил он, стуча зубами. – Сейчас открыты главные ворота, перед ними стоит толпа самураев. Еще одна группа собирается около харчевни «Амигасая». Все в полном снаряжении. Торговцы спешно закрывают лавки. Говорят, что около конюшен еще человек сто!
Предусмотрительность Ёсино поразила гостей. Один Коэцу предчувствовал какие-то неприятности. Ёсино заподозрила неладное, обнаружив кровь на рукаве Мусаси.
– Мусаси, сейчас ты можешь уйти, чтобы продемонстрировать свое бесстрашие. Прошу тебя, подумай! Если враги сегодня обвинят тебя в трусости, ты завтра докажешь им обратное. Ты пришел сюда отдохнуть, а настоящий мужчина должен знать толк в развлечениях. Люди Ёсиоки намерены убить тебя. Нет ничего постыдного в том, чтобы лишить их этой возможности. Тебя осудят, если ты безрассудно бросишься в западню. Понимаю, затронута твоя честь, но не забывай, что в результате сражения пострадает и наш квартал. В неприятности окажутся втянутыми и твои друзья. Самое разумное – остаться здесь.