Страница 114 из 261
Коэцу. Кто не слышал это знаменитое имя! Каждый в Киото знал Хонъами Коэцу. Поговаривали не без зависти, что сказочно богатый Маэда Тосиэ, князь Каги, даровал Коэцу ежегодное жалованье в двести коку риса. Коэцу, обыкновенный горожанин, мог бы припеваючи жить на одно жалованье, но он постоянно получал знаки внимания от Токугавы Иэясу и был вхож в дома высшей аристократии. Проезжая мимо его лавки, представители высшего сословия спешивались, дабы не выказать высокомерного отношения к Коэцу.
Фамилия Хонъами произошла от названия переулка, в котором жил Коэцу. Он занимался полировкой и оценкой мечей. Семейство было известно со времен первых сёгунов Асикаги, а в эпоху Муромати достигло зенита славы. Позднее семейству покровительствовали старинные кланы даймё: Имагава Ёсимото, Ода Нобунага и Тоётоми Хидэёси.
Коэцу слыл в Киото одаренным человеком. Он писал картины, занимался керамикой и лаковой росписью, считался знатоком искусств. Коэцу особо выделял среди своих талантов каллиграфию. В искусстве каллиграфии он не уступал признанным авторитетам Сёкадо Сёдзё, Карасумару Мицухиро и Коноэ Нобутаде, последнему создателю известного стиля Саммякуин, который теперь снискал необычайную популярность.
Несмотря на оказываемые почести, Коэцу считал, что его не ценят в полной мере, во всяком случае, об этом свидетельствует следующая история. Однажды Коэцу находился в гостях у Коноэ Нобутады, который был не только одним из знатнейших аристократов, но и левым министром при императорском дворе. По обыкновению, речь зашла о каллиграфии. Нобутада спросил: «Коэцу, назови трех крупнейших каллиграфов страны». Коэцу не колеблясь ответил: «Второй – это вы, третий – Сёкадо Сёдзё». Озадаченный Нобутада спросил: «Ты начал со второго. Кто же первый?» – «Разумеется, я», – без улыбки отозвался Коэцу, глядя в глаза Коноэ.
Мусаси остановился на некотором удалении от Коэцу и его спутников. Коэцу держал кисть, на коленях у него лежала стопка бумаги. Он рисовал бегущие воды ручья. Вокруг были разбросаны наброски. Глядя на расплывчатые волнистые линии, Мусаси подумал, что такое мог нарисовать и любитель.
– Что случилось? – невозмутимо спросил Коэцу, на секунду оторвавшись от бумаги. Он окидывал взглядом Мусаси и перепуганную мать, спрятавшуюся за спину слуги.
Мусаси почувствовал себя спокойнее в присутствии этого человека. Коэцу принадлежал к кругу людей, с которыми Мусаси встречался не каждый день, но он излучал необъяснимую притягательность. В глазах Коэцу таился глубокий теплый свет. Мгновение, и в них заиграла улыбка, словно он узнал в Мусаси старинного знакомого.
– Добро пожаловать, молодой человек! Матушка чем-то помешала вам? Мне сорок восемь, можете вообразить, сколько ей. Здоровье у неё крепкое, но порой она жалуется на зрение. Если она допустила оплошность, примите мои извинения.
Коэцу, отложив кисть и бумагу, склонился было в низком поклоне. Поспешно опустившись на колени, Мусаси попытался остановить его.
– Вы ее сын? – смущенно спросил Мусаси.
– Да.
– Я должен извиниться перед вами. Не знаю, право, что испугало вашу матушку, но при виде меня она уронила корзину и бросилась бежать. Мне стало жаль рассыпанную зелень. Я собрал траву и принес. Вот и все. Вам нет нужды извиняться.
Ласково посмеиваясь, Коэцу обратился к матери:
– Слышала, мама? Напрасно испугалась.
Монахиня вышла из-за спины слуги.
– Значит, ронин не хотел меня обидеть?
– Обидеть? Вовсе нет! Смотри, он даже принес твою корзину. Весьма любезно с его стороны.
– Извините меня! – проговорила монахиня, склонившись в глубоком поклоне и касаясь лбом четок на запястье. Успокоившись, она веселой улыбкой обратилась к сыну: – Стыдно признаться, но когда я увидела молодого человека, мне почудился запах крови. Я очень испугалась. Оцепенела от страха. Теперь вижу, что ошиблась.
Проницательность старой женщины поразила Мусаси. Она вмиг разгадала его суть и простодушно изложила ее. В ее представлении Мусаси был кровавым и грозным существом.
Пронизывающий взгляд, грива волос, настороженность и готовность Мусаси сокрушить любого в ответ на малейший выпад не ускользнули от внимания Коэцу, но он пытался найти в Мусаси человеческие черты.
– Если вы не спешите, посидите с нами. Здесь тихо и покойно, лоне природы чувствуешь себя очищенным и умиротворенным.
– Соберу еще немного зелени и приготовлю вам похлебку, а потом чай, – сказала монахиня. – Вы любите чай?
Рядом с Коэцу и его матерью Мусаси чувствовал покой и гармонию со всем миром. Он скрывал воинственность, как кошка поджимает когти. Со стороны нельзя было подумать, что он находится с незнакомыми людьми. Мусаси не заметил, как снял соломенные сандалии и присел на коврике. Не стесняясь, Мусаси задал несколько вопросов и вскоре узнал, что мать Коэцу приняла монашеское имя Мёсю, что в мирской жизни она была примерной женой и хозяйкой, что сын ее действительно тот знаменитый знаток искусств и мастер. Фамилию Хонъами знал каждый профессионал-фехтовальщик. Никто лучше Хонъами не разбирался в мечах.
Мусаси не воспринимал собеседников как людей влиятельных и знаменитых. Для него они были случайные знакомые, которых он встретил в пустынном поле. Мусаси настроил себя на такой лад, чтобы не чувствовать скованности и не портить отдых семейству Коэцу.
Снимая кипящий чайник с костра, Мёсю спросила сына:
– Сколько, по-твоему, лет этому молодому человеку?
– Около двадцати пяти, – ответил Коэцу, взглянув на Мусаси.
– Только двадцать три, – покачал головой Мусаси.
– Неужели? – воскликнула Мёсю и стала задавать обычные при первой встрече вопросы: откуда он родом, живы ли его родители, где учился владеть мечом.
Мёсю говорила с ним как с внуком, и в Мусаси проснулся мальчишка. Забыв об этикете, он заговорил увлеченно и искренне. Жизнь Мусаси состояла из самодисциплины и суровых тренировок, он выковывал себя в клинок высшей пробы и не ведал ничего, кроме фехтования. Доброжелательность старой монахини растопила привычную сдержанность; Мёсю, Коэцу, чайные принадлежности на коврике удивительно гармонично вписывались в природу. Мусаси почувствовал нетерпение, у него не было привычки подолгу сидеть на одном месте. Он радовался, когда они беседовали, но когда Мёсю погрузилась в созерцание чайника, а Коэцу вернулся к эскизам, Мусаси стало невмоготу. «Что они нашли в этом поле? – удивлялся он. – Холодно, до настоящей весны далеко.
Если им нужна зелень, то нужно дождаться тепла, да и народу вокруг будет побольше. Всему свое время. И цветов и трав полно в сезон. А если приспело заняться чайной церемонией, какая нужда тащить посуду в такую даль? В их богатом доме есть прекрасная комната для чаепитий. Они, может, пришли сюда, чтобы рисовать?»
Заглядывая из-за спины Коэцу, Мусаси следил за быстрыми движениями кисти: художник не отрывал глаз от ручья, струящегося среди сухой травы. Он упорно пытался уловить движение прозрачных вод, но что-то ускользало от него. Не сдаваясь, Коэцу наносил на чистый лист волнистые линии.
«Рисование – не простая штука», – подумал Мусаси, с любопытством наблюдая за кистью Коэцу. Мусаси понял, что Коэцу сейчас переживает те же чувства, что и он, когда выходит на поединок с противником. В какой-то момент Мусаси ощущал единение с природой, но это настроение пропадало, едва его меч поражал противника. Оставалось воспоминание о волшебном миге собственного превосходства.
«Коэцу смотрит на воду, как на врага, – рассуждал Мусаси. – Вот и не может нарисовать ее. Он должен мысленно слиться с водой, чтобы проникнуть в ее образ».
Скука перерастала в оцепенение, и Мусаси забеспокоился. Он не мог позволить себе минуты праздности. Пора в путь.
– Прошу простить меня, – решительно проговорил Мусаси и взялся за сандалии.
– Уже уходите? – спросила Мёсю. Коэцу неторопливо обернулся:
– Не можете побыть с нами еще немного? Матушка сейчас приготовит чай. Насколько я знаю, сегодня утром вы дрались на поединке с главой дома Ёсиоки. Чай всегда полезен после боя, так, во всяком случае, считает князь Маэда. Чай укрепляет дух. Не знаю лучшего средства. По-моему, действие рождается из состояния покоя. Подождите немного, я к вам присоединюсь.