Страница 102 из 261
Кодзиро остановился, оглядываясь по сторонам.
– Где-то здесь, – проговорил он. – Моя обезьянка повздорила с собакой, и та цапнула ее за хвост. Обезьянка убежала и пропала. Может, на дереве спряталась.
Сэйдзюро, не скрывая раздражения, сел на камень. – Ну, а с какой стати ей торчать в одном месте? У нее четыре лапы. Не понимаю, зачем обезьяна на соколиной охоте. Кодзиро присел на корень дерева.
– Она сама увязывается за мной. Я к ней очень привык. Мне без нее грустно.
– Всегда считал, что лишь женщины и бездельники любят обезьянок и комнатных собачек. Невообразимо, что молодой воин может питать привязанность к обезьяне.
Сэйдзюро видел Кодзиро в деле на дамбе в Кэме и отдавал должное его умению владеть мечом, но находил его привычки ребячьими. Сэйдзюро прожил несколько дней в одном доме с Кодзиро и убедился, что зрелость приходит только с возрастом. Он не мог заставить себя уважать Кодзиро, зато чувствовал себя непринужденно в обществе юного гостя.
– Все потому, что я молод. Скоро я научусь любить женщин и забуду про обезьянку, – рассмеялся Кодзиро.
Юноша оживленно болтал, а Сэйдзюро все больше мрачнел. В его глазах застыла тревога, придававшая ему сходство с соколом, сидевшим у него на руке. Неожиданно Сэйдзюро раздраженно воскликнул:
– Что еще за нищий монах? Глазеет на нас с тех пор, как мы сюда пришли.
Сэйдзюро подозрительно смотрел на Тандзаэмона, и Кодзиро обернулся.
Тандзаэмон поковылял прочь. Сэйдзюро резко поднялся.
– Кодзиро, я собираюсь домой, – сказал он. – Не время для охоты. Сегодня уже двадцать девятый день последнего месяца.
Кодзиро рассмеялся с едва заметным оттенком презрения.
– Мы пришли поохотиться, не так ли? Добыли горлицу и пару дроздов. Надо забраться повыше в горы.
– Нет. Настроения нет. Если я не в духе, то и сокол не летит. Пошли домой и потренируемся. Тренировка – вот что мне нужно сейчас, – добавил Сэйдзюро.
– Хорошо, пойдем, раз так.
Кодзиро шагал рядом с Сэйдзюро, но выглядел расстроенным.
– Напрасно я позвал тебя.
– Куда?
– На охоту вчера и сегодня.
– Не беспокойся. Я знаю, что ты не нарочно. Приближается конец года и решающий поединок с Мусаси.
– Я думал, тебе будет полезно поохотиться. Отвлечешься, и настроение улучшится. По-моему, ты не из тех, кто сам себе создает хорошее настроение.
– Н-да. Чем больше я слышу о Мусаси, тем настойчивее мысль, что нельзя недооценивать его.
– Следовательно нужно избегать волнения и паники. Ты должен держаться хладнокровно.
– Я не паникую. Не пренебрегать врагом – первое правило военного искусства. Ничего странного, что я хочу побольше потренироваться перед поединком. Если проиграю, по крайней мере, буду знать, что сделал все от меня зависящее. Если противник сильнее…
Ценя откровенность Сэйдзюро, Кодзиро угадывал в нем малодушие, которое помешает Сэйдзюро отстоять репутацию школы Ёсиоки. Кодзиро жалел, что у Сэйдзюро не хватало воли следовать заветам отца и серьезно руководить школой. Ему казалось, что младший брат Дэнситиро обладал более решительным нравом, но был неисправимым повесой. Дэнситиро владел мечом лучше брата, однако его не волновала фамильная честь Ёсиоки. Кодзиро хотел, чтобы Сэйдзюро не думал только о поединке с Мусаси, считая, что это лучший способ подготовиться. Он не решался задать Сэйдзюро вопрос, чему бы тот хотел научиться за несколько дней, оставшихся до поединка?
«Что ж, – вздохнув, подумал Кодзиро, – если он так настроен, то я ничем не могу помочь ему».
Собака убежала, яростный лай слышался где-то впереди.
– Нашла дичь, – заключил Кодзиро, блестя глазами.
– Она нас догонит.
– Сбегаю посмотреть. Подожди здесь.
Кодзиро бросился вперед и вскоре увидел собаку на галерее древнего развалившегося храма. Собака бросалась на старую решетчатую дверь, пытаясь ее открыть. Не справившись с дверью, она принялась царапать облупившиеся колонны и стены со следами красного лака. Кодзиро подошел, чтобы посмотреть, что взволновало собаку, и заглянул сквозь решетку. Глазам его предстала темнота, как внутри черной лаковой вазы. Кодзиро потянул на себя скрипучую дверь. Собака лезла ему под ноги, виляя хвостом. Кодзиро хотел пинком отогнать ее, но она проскользнула внутрь, едва он переступил порог храма.
Раздался пронзительный крик женщины. Собака залилась лаем, словно пытаясь заглушить человеческий голос. Кодзиро казалось, что треснули потолочные балки. Он увидел Акэми, закрывшуюся москитной сеткой, и обезьянку, которая, спасаясь от собаки, выскочила через окно. Акэми загораживала дорогу собаке, гнавшейся за обезьянкой, и тогда собака бросилась на девушку. Акэми упала, собака зашлась в оглушительном лае. Девушка кричала теперь не от страха, а от боли – собака вцепилась ей в предплечье. Кодзиро, изрыгая проклятья, изо всех сил ударил собаку ногой под ребра. Собака лишилась жизни от первого пинка, но челюсти ее остались стиснутыми на руке Акэми.
– Уберите ее! – кричала девушка, катаясь по полу.
Кодзиро, опустившись на колено, стал разжимать собачьи челюсти. Раздался звук, похожий на треск ломаемых кусков дерева. Пасть разжалась. Кодзиро едва не раскроил череп собаки пополам. Выбросив труп на улицу, он вернулся к Акэми.
– Все в порядке, – успокоил он ее, но рука Акэми была разорвана. Рана на белой коже походила на большой алый пион. Кодзиро передернуло при виде крови. – Нет ли у вас сакэ? Я бы промыл рану… Хотя в подобном месте вряд ли бывает сакэ.
Теплая кровь стекала по запястью Акэми.
– Надо что-то делать, – сказал Кодзиро, – иначе можно помешаться умом от яда, который бывает на собачьих зубах. Собака странно вела себя последнее время.
Пока Кодзиро думал, что бы предпринять для первой помощи, Акэми наморщила лоб, откинула голову и запричитала:
– Сойти с ума! Прекрасно! Этого я и хочу! Немедленно и навсегда!
– Что вы? – заикаясь, пробормотал Кодзиро. Не теряя времени, он склонился над ней и стал высасывать кровь из раны. Выплюнув кровь на пол, он вновь припал к ране, пока щеки не раздулись от переполнившей рот крови.
К вечеру Тандзаэмон вернулся после дневных трудов.
– Я вернулся, Акэми, – сказал он, войдя в храм. – Не скучала без меня? Монах поставил в угол купленные лекарства, еду и кувшин с маслом и продолжил: – Минуту, сейчас зажгу свет.
Он разжег светильник и увидел, что никого нет.
– Акэми! – позвал он. – Где ты?
Его безответная любовь мгновенно перешла в гнев, который сменился чувством одиночества. Сегодняшний день вновь напомнил Тандзаэмону, что ему никогда не бывать молодым, что у него не осталось ни чести, ни надежды. Подумав о дряхлеющей плоти, он смахнул слезу.
– Я спас ее, заботился о ней, – бубнил он, – а она ушла, не сказав ни слова. Неужели мир всегда жесток? Неужели и она бессердечная? Или подозревает меня в дурных намерениях?
На постели он обнаружил клочок ткани, оторванный от ее оби. Следы крови на лоскутке пробудили в нем зверя. Ударами ноги он разбросал циновки и вышвырнул лекарство в окно.
Он проголодался, но не мог заставить себя приготовить еду. Взяв флейту, он вышел на галерею. Он играл больше часа, музыкой заглушая боль разочарований и утраченных надежд. Тандзаэмон понимал, что вожделения и страсти не покинут его до конца дней.
– Ею обладал другой, – рассуждал он. – Почему я должен быть сдержанным и добродетельным? Что за нужда ночь напролет томиться одному в постели?
Одна половина Тандзаэмона сожалела о том, что он устоял перед соблазном, другая осуждала блудливые помыслы. Это борение страстей, сотрясавших каждую клетку его тела, Будда называл искушением. Тандзаэмон стремился к душевному очищению, но чем прилежнее были его попытки, тем фальшивее звучала его флейта.
Из-под галереи показалась голова нищего, который устроился там на ночлег.
– С какой радости разыгрался на дудке? – спросил он. – Счастье привалило? Если разжился деньгами и купил сакэ, так угости и меня.