Страница 8 из 309
— Обезьянка! Эй, обезьянка!
Офуку подошел поближе, и Хиёси поднялся на ноги:
— Чего?
Офуку стегнул Хиёси по плечу бамбуковой тросточкой, которую всегда имел при себе, когда заходил в жилища наемных работников или отдавал распоряжения по работе. Он бил Хиёси не в первый раз. Хиёси споткнулся, перепачкавшись грязью.
— Кто это говорит «Чего?», обращаясь к хозяину? Сколько ни учи тебя хорошим манерам, все без толку! Тебе здесь не крестьянский двор!
Хиёси промолчал.
— Почему не отвечаешь? Не понял? Скажи: «Слушаюсь, мой господин!»
— Слушаюсь, мой господин, — повторил Хиёси, опасаясь второго удара.
— Когда ты вернулся из Киёсу?
— Только что.
— Врешь! Я спросил на кухне, мне сказали, что ты уже поел.
— Голова закружилась. Я испугался, что упаду в обморок.
— С какой стати?
— От голода. Я ведь весь день был в дороге.
— От голода! А почему сразу же не пошел к хозяину с докладом?
— Я собирался, только решил сперва помыть ноги.
— Отговорки, пустые отговорки! На кухне мне рассказали, будто большую часть товара ты умудрился разбить. Это правда?
— Да.
— Вот я и думаю, что ты нарочно не пошел ко мне с извинениями. Решил придумать какую-нибудь историю, обратить все дело в шутку или попросить поваров не выдавать тебя. На этот раз я тебя проучу. — Офуку схватил Хиёси за ухо и дернул изо всех сил. — Ну давай, выкладывай!
— Прошу прощения.
— Совсем разболтался. Пора разобраться с тобой как следует. Пошли к отцу.
— Прости меня, пожалуйста. — Сейчас голос Хиёси действительно походил на жалобный крик обезьяны.
Офуку, все еще крепко держа его за ухо, повел Хиёси к дому. Тропа, ведущая от склада к воротам в сад, терялась в зарослях бамбука.
Хиёси внезапно остановился.
— Послушай-ка! — сказал он, стряхнув с себя руку Офуку и глядя ему прямо в глаза. — Хочу кое-что тебе сказать.
— Что еще такое? Я здесь хозяин, не забывай! — дрожащим голосом отозвался Офуку, побледнев.
— Поэтому я выполняю твои приказания. Офуку, неужели ты забыл о прежних годах? Мы ведь с тобой дружили в детстве.
— Что было, то прошло.
— Положим, но тебе не следует забывать об этом. Помнишь, как тебя обижали и дразнили китайчонком? Кто тогда заступался за тебя?
— Помню.
— Тебе не кажется, что ты мне кое-чем обязан?
Хиёси говорил сурово. Он был гораздо ниже ростом, чем Офуку, но выглядел не по годам серьезным.
— Другие работники тоже жалуются, — добавил он. — Все говорят, что хозяин очень хороший, а вот у молодого нет ни жалости, ни стыда. Тебе, никогда не знавшему ни нужды, ни тяжелой работы, следовало бы послужить в чужом доме. Только посмей еще раз накинуться на меня или кого другого! Держись тогда! Не забывай, что я — родственник ронина из Микурии! В его в войске больше тысячи человек. Он может стереть с лица земли ваш дом за одну ночь!
Нелепые угрозы, лившиеся потоком из уст Хиёси, и огонь, горевший в его в глазах, привели трусливого Офуку в ужас.
— Господин Офуку!
— Господин Офуку! Где вы, господин Офуку!
Слуги повсюду разыскивали молодого хозяина, но он не решался откликнуться, завороженный пристальным взглядом Хиёси.
— Тебя зовут, — сказал Хиёси и добавил повелительным тоном: — Можешь идти, но не забывай моих слов.
Хиёси повернулся к Офуку спиной и не спеша направился к черному ходу в дом. Потом он с волнением ждал, накажут ли его, но ничего не произошло. Все сделали вид, будто ничего не случилось.
Приближался конец года. Пятнадцатилетние юноши в деревнях и городах в это время обычно праздновали совершеннолетие. Никто и не подумал вручить подарок Хиёси, не говоря уж о том, чтобы устроить ему праздник. Но время было новогоднее, поэтому он уселся в углу с остальными работниками и накинулся на угощение.
«Есть ли новогодние рисовые колобки у матери и Оцуми?» — горько размышлял он. Их семья сеяла рис и просо, но он помнил несколько новогодних праздников, когда у них не было положенных блюд на столе. Его сотрапезники между тем ворчали:
— Вечером к хозяину пожалуют гости, придется нам опять сидеть не шелохнувшись и выслушивать в сотый раз его рассказы.
— Я скажу, что у меня разболелся живот, и отпрошусь спать.
— Невыносимая скука. Особенно на Новый год!
Два-три раза в год Сутэдзиро созывал к себе множество гостей — гончаров из Сэто, важных заказчиков из Нагои и Киёсу вместе с семьями и непременно самураев, родственников, знакомых и даже знакомых своей родни. Под вечер в доме начинался переполох.
Сегодня Сутэдзиро пребывал в необычайно приподнятом настроении. Он встречал каждого гостя низким поклоном и извинялся за то, что в минувшем году не уделил ему должного внимания. В чайной комнате, украшенной изысканным цветком, красавица жена Сутэдзиро подносила гостям чай. Посуда поражала редким изяществом.
В конце прошлого столетия князь Асикага Усимаса превратил чаепитие в ритуал, совершенный, как искусство. Чайная церемония постепенно проникла в среду простых людей, и вскоре чай стал душой жизни народа. В небольшой чайной комнате, украшенной одним цветком и единственной чашкой чаю, полагалось отринуть превратности жизни и человеческие страдания. В мире, погрязшем в скверне, чайная церемония настраивала людей на возвышенные мысли и чувства.
— Позволительно ли мне обратиться к хозяйке дома? — произнес огромного роста воин, пришедший вместе с другими гостями. — Меня зовут Ватанабэ Тэндзо, я друг вашего родича Ситиробэя. Он пригласил меня с собой, но, к глубочайшему сожалению, заболел, так что я оказался незваным гостем.
Тэндзо вежливо поклонился. Несмотря на хорошие манеры, грубоватые черты лица выдавали в нем деревенского самурая. Жена Сутэдзиро подала ему чай в желтой чашке работы гончаров из Сэто.
— Я не знаю этикета чайной церемонии, — сказал Тэндзо, оглядываясь по сторонам. — В доме столь достославного и богатого господина посуда несравненного качества. Простите за дерзость, но не принадлежит ли чашка, которую вы держите в руках, работе мастеров из школы Акаэ?
— Как любезно, что вы обратили на нее внимание!
— Хороша! — Тэндзо поглядывал вокруг, блаженно потягивая чай. — Попади она к купцам из Сакаи, бьюсь об заклад, они запросили бы за нее не меньше тысячи золотых монет. Дело, конечно, не в цене, куда удивительнее красота этой вещи.
Так они и обменивались любезностями, пока гостей не позвали во внутренние покои на ужин. Хозяйка вошла в гостиную вместе с Тэндзо. Подушки для сидения разложили кругом. Сутэдзиро восседал в центре, поочередно приветствуя каждого гостя. Когда его жена со служанками закончили обносить всех сакэ, он занял место за одним из столиков. Поднимая чашечку сакэ, хозяин рассказывал истории о стране Мин, где прожил долгие годы. Он, казалось, мог бесконечно рассказывать о своих приключениях в Китае, который для большинства японцев оставался диковинной страной. Сутэдзиро, похоже, приглашал и угощал гостей столь щедро с единственной целью — предаться дорогим воспоминаниям о былом.
— Да, пир на славу, — сказал один из гостей. — А какие удивительные истории!
— Напился и наелся до отвала. Поздно уже, пора домой, — сказал другой.
— Я тоже.
Гости принялись откланиваться, застолье подходило к концу.
— Вот и хорошо, — пробормотал слуга. — Гостям истории о Китае, может, и забавны, да мы-то слушаем их круглый год.
Полусонные слуги и работники — и среди них Хиёси — лениво взялись за уборку. Наконец погасли лампы в главной кухне, в гостиной и в комнатах Сутэдзиро и Офуку. А ворота в глинобитной стене вокруг дома надежно закрыты на засов. Жилища зажиточных самураев и купцов обычно окружались глинобитной стеной или рвом с водой, за которым возвышалось несколько укреплений наподобие небольших бастионов. Ночами и горожане, и жители сельской местности не чувствовали себя в безопасности. Дома стали укреплять со времени больших смут прошлого века, и все уже привыкли к защитным стенам и рвам.