Страница 211 из 309
— В этих узких переулках, да еще в тумане, нетрудно заблудиться. Если будете излишне спешить, то заблудитесь непременно. Медоносное дерево в роще храма Хонно — вот куда нам надо! Вроде бамбука, только гигантское! Его видать и в тумане. Вот оно! Вот оно! Медоносное дерево храма Хонно!
Бешено размахивая руками и отчаянно крича, Тосимицу мчался в бой, который казался ему самым главным сражением за всю его долгую жизнь воина и полководца.
Войско под предводительством Акэти Мицутады тоже рвалось в бой. Оно подобно дыму просочилось по переулкам, ведущим к Третьей улице, и, выйдя к храму Мёкаку возле дворца Нидзё, окружило его. Именно так было и задумано: пока главные силы атаковали храм Хонно с целью уничтожить Нобунагу, Мицутаде надлежало расправиться с его сыном Нобутадой.
Впрочем, отсюда было рукой подать до храма Хонно. В утренних сумерках воины двух корпусов Акэти не видели друг друга, но со стороны храма Хонно уже доносился невероятный шум. Трубили в раковину, били в гонги и барабаны. Не будет сильным преувеличением сказать, что эти звуки сотрясали небо и землю и что нечасто на этом свете можно услышать нечто подобное. В этот час в столице одни сходили с ума от страха, другие утешали сходящих с ума близких.
Истошные крики и вопли ужаса оглашали даже обычно тихие кварталы, в которых жила знать. Эти кварталы вплотную примыкали к императорскому дворцу. Казалось, от грохота небо над Киото ходит ходуном.
Впрочем, волнение и страх, охватившие горожан, быстро прошли. Как только знать и простые люди сообразили, что именно происходит в городе, в домах стало тихо, как будто все там вновь улеглись в постель и заснули мирным сном. Никто не высовывал носа на улицу.
Было все еще так темно, что воины не разбирали, кто перед ними, и по дороге к храму Мёкаку второй корпус столкнулся с собственными соратниками, пошедшими кружным путем, приняв их за врагов. И хотя военачальники строго-настрого запретили стрелять без особого на то приказа, началась беспорядочная стрельба, и, естественно, вслепую.
Запах оружейного пороха взбудоражил их еще сильнее. Даже бывалым воинам, попавшим в нынешнюю переделку, не удалось сохранить всегдашнего самообладания.
— Эй! Слышите раковину! Слышите гонг! Это наши штурмуют храм Хонно.
— Они вступили в сражение!
— Атака началась!
Воины даже не заметили, как ноги сами их понесли. Устремившись вперед, они по-прежнему не понимали, чьи голоса слышат. Пока им никто не оказывал сопротивления. Они взмокли от пота и даже не замечали холодного тумана, от которого покрывались гусиной кожей их лица и руки. Их обуревали сейчас чувства, которые можно было выразить только истошным криком.
И потому они стали скандировать боевые кличи намного раньше, чем увидели крытые черепицей стены храма Мёкаку. Неожиданно они услышали ответные кличи, мощные, частые удары гонга и барабанную дробь.
Мицухидэ возглавлял третий корпус. Определенного командного пункта у них не было: где в данный момент находился Мицухидэ, там и находился командный пункт.
На мгновение он задержался в квартале Хорикава. Его обступили члены клана, ему разложили походный стул, но он не присел даже на минуту. Все его существо было устремлено сейчас туда, откуда доносились голоса и боевые кличи, туда, где поднимался пороховой дым и клочьями клубился туман. Он смотрел в небеса — в ту сторону, где высился дворец Нидзё. Время от времени он жмурился — его слепили рассветные лучи, но пока еще не пожары.
Нобунага внезапно проснулся без какой бы то ни было причины. Отменно выспавшись, он пробудился самым естественным образом. Смолоду он привык подниматься на рассвете, как бы поздно ни лег накануне. Еще не полностью очнувшись ото сна и продолжая лежать, он ощутил нечто странное. На грани между сном и явью за какой-то короткий миг в его сознании с невероятной скоростью промчалась длинная череда мыслей.
Это были разрозненные воспоминания с юношеской поры до нынешней, отблески и отзвуки событий, планы на будущее. И все это молниеносно промелькнуло у него в мозгу.
Такое случалось с ним уже не впервые, но представляло собой скорей не привычку, а некую врожденную способность. Еще ребенком он отличался необузданной фантазией. Но превратности судьбы и в особенности те из них, что были связаны с обстоятельствами его рождения и воспитания, не позволяли ему предаваться грезам. Реальный мир, громоздя на его пути одну преграду на другую, сперва заставил, а потом и приохотил его преодолевать эти преграды.
Уже в юности, подвергаясь испытаниям и вновь и вновь доказывая свою способность выходить из них победителем, Нобунага остро осознал, что одних естественно возникающих на его пути препятствий ему мало. Высшим счастьем для него стал постоянный поиск новых трудностей, погружение в них и победа над ними. Его самоуверенность, не раз и не два нашедшая подтверждение во все новых успехах и постоянно взыскующая все более сложных испытаний, превратила его в незаурядного человека. А после возведения Адзути он просто исключил слово «невозможно» из своего обихода. Его представления о мире и о том, что он сам призван совершить в этом мире, отныне не ограничивались никакими рамками. Не в последнюю очередь это произошло потому, что, стремясь к достижению своих целей, он никогда не руководствовался соображениями общепринятого здравого смысла. Можно сказать, его главный способ действий заключался в том, чтобы делать невозможное сперва возможным, а потом и сбывшимся.
Вот и нынешним утром, пребывая на грани сна и бодрствования, он ощутил все еще бродивший в его жилах хмель предыдущей ночи, а перед его мысленным взором замелькали фантастические картины: огромные корабли и целые караваны судов, посылаемые им на южные острова, к побережью Кореи и даже в великий Китай. И он на капитанском мостике в компании Сотана и Сёсицу. «Еще кое-кого надо взять с собой в плавание, — подумал он, — Хидэёси». И ему казалось, что день, когда все это произойдет, уже близок.
На его взгляд, завоевание западных провинций и острова Кюсю было слишком жалким достижением для того, чтобы оправдать им всю собственную жизнь.
— Светает, — пробормотал Нобунага, поднялся и вышел из опочивальни.
Тяжелая дверь кедрового дерева, ведущая из опочивальни в коридор, изготовлена была искусно — так, что каждый раз, когда ее открывали или закрывали, раздавался звук, подобный человеческому голосу. Услышав этот звук, оруженосцы и мальчики, находящиеся в дальних покоях, сразу же спешили к своему господину. Мерцающий свет укрепленных на колоннах веранды бумажных фонариков отбрасывал маслянистые блики на полированные деревянные поверхности.
Поняв, что князь уже поднялся, мальчики помчались к фуро, устроенному рядом с кухней. По дороге их внимание привлек какой-то шум, донесшийся из северного коридора, словно там кто-то резко распахнул окно.
Подумав, что это, возможно, Нобунага, они остановились и вгляделись в слабо освещенный коридор. Их взору предстала женщина в широком кимоно и длинной цветастой накидке с длинными черными волосами, доходившими почти до пояса.
Когда отворили ставни, утреннее небо цвета колокольчиков засияло в окнах, как будто вырезанное из бумаги. Легкий ветер развевал волосы женщины и доносил до мальчиков слабый аромат алоэ.
— Ну, давай же сюда!
Мальчики услышали звук льющейся воды и бросились в сторону кухни. Монахи еще не вышли из своих опочивален, поэтому окна и большие главные ворота оставались по-прежнему запертыми. В большой кухне с земляным полом и в прилегающем к ней помещении с деревянным настилом все еще жужжали москиты и было темно, но уже ощущалось жаркое дыхание наступающего летнего утра.
Именно эту пору дня почему-то терпеть не мог Нобунага. К тому времени, как мальчики сообразили, что он поднялся, и прибежали услужить ему, он уже успел прополоскать рот и мыл сейчас руки. Подойдя к большой бадье, в которую из бамбуковой трубки лилась вода, он взял черпак, набрал в него воды и побрызгал себе на лицо, намочив и голову.