Страница 3 из 12
— Да нет, — отвечала Нина, поморщившись. — Мелочь тут ни при чем: его проблема совсем в другом…
— Ах ты, боже мой! Скажите, пожалуйста! А где ты видела идеального мужика? Вспомни, например, моего Женечку, который тебе всегда так нравился. Хочешь, я расскажу тебе про него одну историю?
— Какую историю?
Женечка, то есть Евгений Михайлович, бывший Маргаритин муж, а теперь любовник, с которым она то встречалась, то расставалась, то снова встречалась, был не очень удачливым кинокритиком и довольно капризным господином. Нине он не то чтобы нравился, скорее, она просто привыкла к нему за долгие годы общения.
— Какую историю? — переспросила Марго. — Историю, о которой я никогда никому не рассказывала, даже тебе. И даже не знаю почему.
Нина недоверчиво взглянула на нее:
— Ты уверена, что хочешь рассказать ее сейчас?
— Да все равно! — вздохнула Марго. — Когда-то меня это волновало, а теперь…
— А что теперь? — спросила Нина и тревожно посмотрела на подругу.
Та поднесла к губам сигарету и, прикурив, выпустила вверх струю голубоватого дыма.
— «Теперь, теперь», — передразнила Марго. — Сперва я расскажу тебе, что было семнадцать лет назад, вскоре после того, как мы познакомились. Помнишь, когда я окончила институт, отец разрешил мне пользоваться его машиной: сам он в это время уже почти не ездил из-за сердца. И еще: помнишь Федоровичей? Они тогда жили на Плющихе, и мы с Женькой часто заезжали к ним по вечерам.
— Конечно, помню! Мы с тобой тоже бывали у них иногда.
— Так вот, мы тогда с Женькой встречались почти каждый день, и почти всегда я была на машине. Мне было приятно повыпендриваться, да и ему это ужасно нравилось, и время от времени он просил у меня разрешения немного порулить. Водить машину он практически не умел, но немного поездить в каком-нибудь безопасном месте, где-нибудь во дворе, я ему, конечно, разрешала. И вот, в один прекрасный день, вернее, прекрасный вечер (это было в конце лета, кажется, в августе), приезжаем мы к Федоровичам: я за рулем, Женька — рядом, въезжаем во двор, и тут-то он мне и говорит: «Ты иди, а я немного поезжу и сам припаркую машину». — «Хорошо, говорю, валяй». И поднимаюсь к Федоровичам, у которых, как всегда, шумно и весело, и иду на кухню к Татьяне, помогаю резать какой-то салат. Минут через пятнадцать приходит Женька, какой-то сам не свой. Смотрю, то ли настроение у него испортилось, то ли Федоровичи его своей болтовней раздражают — не знаю, но и ни о чем не спрашиваю. Посидели мы у них меньше обычного, потому что никак ничего не склеивалось из-за его настроения, и решили ехать. Спускаемся. Во дворе темно, машина стоит в неосвещенном углу между гаражом и газоном. Подходим к машине, садимся, выезжаем со двора на улицу, и тут он мне говорит: «Знаешь, Марго, что-то у меня голова болит: отвези-ка ты меня домой». Ладно, думаю, домой так домой. Может, думаю, действительно у мужика так разболелась голова, что ему не до глупостей. Отвезла его домой, вернулась к себе, поставила машину на стоянку рядом с соседской «Волгой», и, когда поднялась в квартиру, было уже, наверное, часа два ночи. На следующий день (не помню, то ли утром, то ли днем) встречаю я в подъезде соседа, хозяина той самой «Волги». «Где это вас так помяли, Маргарита Витальевна?» — спрашивает. Как это, возмущаюсь, помяли? Никто меня не мял. Да не вас, конечно, — представляешь, сукин сын? — а вашу машину. Машину, говорю, тем более. Фару, говорит, придется менять, а крыло ничего, выправят. Бросаюсь во двор, подхожу к машине, вижу: левое крыло около фары действительно помято, фара разбита и ободок погнут. А машина — отцовская. И в субботу мне его на этой машине везти на дачу. И отец, как всегда, машину внимательно осмотрит — собственность все-таки — и, конечно, все увидит. А ты моего отца помнишь и знаешь, следовательно, чем мне все это могло грозить… Ну, думаю, как же это могло произойти? Первым делом заподозрила этого самого соседа: мол, сам стукнул, сам же и дурака теперь валяет. Потом, слава Богу, опомнилась: сообразила, что сделать этого он никак не мог, потому что такой удар можно нанести только спереди или слева, а его машина стоит справа, так что сосед тут явно ни при чем. Что же, думаю, это такое? Выходит, я сама где-то стукнулась и не заметила? Клянусь тебе, я самым серьезным образом обдумывала эту дурацкую гипотезу, так как дать этому событию то единственное объяснение, которое напрашивалось само собой, я не могла.
— То есть, ты думаешь, это сделал Женя?
— Да чего тут думать? Я же не могла на самом деле удариться и не заметить этого. Кроме того, незадолго до встречи с Женькой я мыла машину, и если бы что-нибудь было… До того момента, как мы подъехали к Федоровичам, я из машины никуда не выходила и машину нигде не оставляла, значит…
— Но ведь ее могли помять, пока она стояла во дворе у Федоровичей?
— Не могли. Я же говорю, она стояла между гаражом и газоном, и сбоку никакая другая машина подобраться к ней не могла. Я это прекрасно помню, тем более что в тот же день специально приехала во двор к Федоровичам, чтобы исследовать такую возможность, и, к сожалению, вынуждена была эту версию отбросить.
— А Женя?
— Что — Женя? — Марго с удивлением взглянула на нее.
— Что он сказал? Вернее, что ты ему сказала?
— Вот именно, «вернее»… Что сказала? Сказала, что так, мол, и так: вышла во двор, увидела, что машина помята, спросила, не знает ли он, как это могло случиться…
— Ну? А он? Да не тяни же!
Марго усмехнулась.
— Да что ты, в самом деле? Как будто не знаешь, что он сказал?
— Откуда же мне знать! Ты мне никогда об этом не рассказывала! — наивно ответила Нина.
— Господи, Нинон, что тут рассказывать? Неужели непонятно: если он ничего не сказал сразу, значит, не собирался делать этого и впредь.
— Но ты уверена, что…
— Оставь, пожалуйста, — Марго досадливо махнула рукой. — Кто же еще, если не он? Потому-то он и был такой нервный, когда поднялся к Федоровичам. Машину он водить не умеет, во дворе темно, тесно, вот он и стукнулся. Я только потом сообразила: ведь когда мы подъехали к их дому, он был такой веселый, чего-то шутил. И у Федоровичей обычно сидит, разливается соловьем, а тут, видите ли, голова разболелась…
— И все-таки, что он тебе сказал?
— Да ничего. Сказал, что понятия не имеет. Что, наверное, кто-то стукнул. И все.
— А ты? Ты не намекнула ему, что кое о чем догадываешься? — Нина испытующе посмотрела на подругу.
— Псс! — фыркнула Марго. — «Намекнула!» Скажешь тоже! Мы же «интеллигентные» люди, твою мать! Мы боимся ранить, боимся притронуться к больному месту, боимся поставить в неловкое положение — мы носимся с ними как… как…
Нина засмеялась.
— Ты же только что ругала меня именно за то, что я не хочу с этим носиться?
— Брось, пожалуйста… Не знаю, с чего я сейчас так завелась… Вчера мы с ним поругались, вот я и… А так… мужик как мужик. Немного жадный, трусоватый, а в остальном — ничего. Я тебе к тому все это и говорю, что если подходить к ним со слишком высокими мерками, то так и будешь сидеть всю жизнь одна.
— Да я уже и сижу! И ничего, не так уж мне и плохо. И знаешь, почему? Потому что то, что ты называешь «немного жадным и трусоватым», — это не мужчина. И меня это не возбуждает. — Нина помолчала. — А почему ты вспомнила сейчас эту историю про Женю?
Марго поморщилась.
— Да так… говорить не хочется.
— И все-таки?
— Да знаешь, лежим мы с ним вчера в постели. Женька превзошел сам себя: был как молодой петушок. Лежим мы с ним, курим, расслабленные такие, счастливые, вспоминаем молодость, как познакомились, как целовались на каком-то чердаке, как он первый раз к моим родителям пришел, как с отцом спорил и так далее. Федоровичей вспомнили, конечно. И тут черт меня дернул сказать: «Женька, ты хоть теперь можешь признаться, что это ты тогда мою машину… того?»
— О, Господи, зачем?!
— Зачем, зачем… Я-то, дура, решила, что дело прошлое: мало ли каких глупостей мы не натворили в молодости? А теперь вспоминаем об этом как о чем-то таком, что было не с нами. Я, например, в юности писала стихи и ни за какие коврижки не соглашалась их показывать кому бы то ни было — стеснялась. А теперь — мне совершенно все равно, будто и не я их писала.