Страница 11 из 12
Из дому она выбиралась только для того, чтобы съездить на работу, и Марго не удавалось выманить ее даже в театр, который она так любила. «Твой кот никуда не денется, — говорила она. — Если он придет, то придет и без тебя: окно же открыто. А тебе надо немного проветриться — на тебя страшно смотреть».
Но Нина отказывалась. Вечерами она включала телевизор, чтобы, как она говорила, немного «утешиться» или «забыться», но забыться не удавалось: «Вас приводят в ужас некрасивые капиллярные сетки, покрывающие ваши ноги?» Или: «Вы устали от изнуряющей борьбы с целлюлитом?» — страшным голосом вопрошал с экрана мужской голос. Она немедленно переключалась на другой канал, чтобы посмотреть фильм, и перед началом заэкранный голос торжественно возвещал: «Спонсор программы — мягкое слабительное средство “Фрилакс”». «Спасибо еще, что не цианистый калий», — думала Нина и выключала ящик: настроение было испорчено.
Ей во всем мерещились мрачные предзнаменования.
Как-то в метро на эскалаторе какая-то женщина переспросила ее, как называется агентство, рекламировавшее по радио недорогие туристические путевки. «Извините, — ответила Нина, — я не расслышала: то ли “Миома”, то ли “Фиброма”», — и даже не заметила, как собеседница отшатнулась от нее.
В один прекрасный день ей самой положили в ящик рекламный проспект. На первой странице большими красными буквами было написано: «Отдых на Голгофе». В другой раз она бы от души посмеялась, но сейчас только мрачно проговорила: «Интересно, как они себе это представляют?» — и выбросила из ящика очередную порцию ненужной бумаги.
Дальше стало еще хуже. Она начала бояться оставаться в квартире ночью. Стоило ей немного задремать, как она почти тут же просыпалась, оттого что в прихожей явственно слышала шаги. Она замирала от ужаса и долго лежала в оцепенении, не в силах пошевелиться, чтобы зажечь свет, и стараясь уговорить себя, что все это ей только кажется, что никто не мог проникнуть к ней в дом, потому что на окнах решетки, а входная дверь — на цепочке, а если бы кто и проник, то не стал бы ходить по коридору взад и вперед, а давно бы уже вошел к ней в комнату и убил ее.
Но ничего не помогало: она продолжала отчетливо слышать, как скрипят половицы, и страх ее проходил только тогда, когда невероятным усилием воли она заставляла себя встать и распахнуть дверь в коридор.
Самое поразительное заключалось в том, что это происходило почти каждую ночь, и, как ни уговаривала она себя с вечера, что это не более чем ночные страхи и неврастения, история повторялась, а оставлять дверь открытой, как она всегда делала раньше, Нина боялась, хотя вызванный из ЖЭКа мастер и заверил ее, что дыру в подвале, через которую пролезла обнаглевшая крыса, он заделал. «Что ей помешает прогрызть ее еще раз? Она же чувствует, что Васи нет», — думала Нина, до обморока боявшаяся крыс.
Марго, помирившуюся с бывшим мужем, она видела только на работе и едва успевала перекинуться с ней парой слов. Другие ее подруги были заняты своими семьями, и выходило, что даже поболтать по телефону ей было не с кем. В выходные она стала подолгу валяться в постели, ленилась убираться, готовить обед и чаще всего обходилась чаем с печеньем, которое грызла без всякого аппетита, сидя с книгой, неделями открытой на одной и той же странице.
— Что-то ты мне не нравишься, — заметила Марго, когда однажды Нина довольно вяло поведала ей о своей жизни.
— Ерунда, — отмахнулась Нина.
— Нет, не ерунда. Знаешь, как это называется? Депрессия. И нечего объяснять, отчего она бывает. И так ясно.
— Может и так, — равнодушно ответила Нина, которой хотелось одного — как можно скорее уйти.
— Нет, ты подожди, — удерживала ее за руку Марго. — Не хочешь ли ты сказать, что все это с тобой происходит из-за какого-то паршивого бомжа?.. Что ты на меня так смотришь?
Нина отворачивалась, потому что говорить о нем в таком тоне она не хотела, да и вообще не имело смысла продолжать подобный разговор.
— Нет, ты не отворачивайся, — настаивала неугомонная Марго. — Ты посмотри мне в глаза. Ты что — влюбилась в него?
— Ах, оставь, пожалуйста, — говорила Нина, с досадой вырывая руку.
Вечером, сидя за столом напротив своего «бывшего», Марго говорила:
— Слушай, Женька, надо что-то делать с Нинон.
— А что такое? — спрашивал Евгений Михайлович.
— Эта дурочка влюбилась в своего бомжа.
— В бомжа?! — переспрашивал Евгений Михайлович, отрываясь от тарелки с супом и глядя на нее поверх очков.
— Ну да, в бомжа. Тебя это удивляет?
— А тебя — нет?
— Ах, боже мой, ведь ты ничего не знаешь! Прошлой зимой у нее под лестницей поселился бомж, и Нинон, у которой, очевидно, есть природная склонность подбирать всех бездомных подряд, начала с того, что стала готовить ему обеды, а кончила тем, что взяла его в дом.
— То есть? — Евгений Михайлович замер с ложкой супа в руках.
— Господи, Женя, как ты умеешь действовать на нервы, — раздражалась Марго, несколько отвлекаясь от главной темы. — Взяла значит взяла. Он, видите ли, заболел.
— A-а, — промычал Женя, снова принимаясь за суп, — вот видишь.
— Что — «видишь»? Ты же ничего не знаешь! Этот бомж лечился у нее не хуже, чем в санатории, потом уехал и все лето, слава Богу, не появлялся. А теперь вылез откуда-то, очевидно, на зиму глядя, и снова явился к ней.
— И что же?
— И она опять пустила его.
— Так, может, этот бомж, э-э, как бы это выразиться?..
Марго с негодованием прервала готовое сорваться с его уст предположение:
— Что — «э-э»? Он оказался вором, этот ваш красавец. Он обокрал ее и ее соседку. А я предупреждала!..
— Слушай, Марго, а это не тот ли самый человек, которого ты видела у нее месяц назад, когда мы заехали к ней как-то вечером?
— Ну да, я же тебе о нем и рассказываю.
— Но ведь ты говорила, что у него «вполне приличный вид», или он «вполне ничего», или что-то в этом роде?
— Да, но ведь я тогда не знала, что это тот самый тип. Она же скрыла это от меня.
— Это дела не меняет. Если у него, как ты говоришь, «приличный вид», может, это и не он ее обокрал?
— То есть как? — взорвалась Марго. — Она сама, понимаешь? Сама убеждена, что это он. И потом, сразу после кражи он исчез.
— Ну, значит, ей просто не повезло.
— Это значит совсем другое, — вскипела Марго. — Это значит, что ей надо помочь.
— Помочь? А что с ней такое?
— У нее депрессия, и поэтому она живет таким раком-отшельником, что…
— Раком, говоришь? Раком, это хорошо…
— Прекрати, пожалуйста, свои идиотские шутки и выслушай меня. Еще раз говорю: ей надо помочь.
— Каким образом ты собираешься это сделать? — удивился Евгений Михайлович.
— Слушай, Женя, — сказала Марго заговорщически, пододвигаясь ближе к нему. — У нее скоро день рождения. Она, правда, и слышать ни о чем не хочет, но, по-моему, будет лучше, если мы приедем к ней и постараемся как-то отвлечь. Что скажешь?
— Скажу, что, если ты это придумала, никакая сила не убедит тебя, что делать этого не нужно. Я покоряюсь.
Нина, узнав о намерении Марго осчастливить ее своим присутствием, тоже покорилась и начала готовиться к приему гостей. Утром тридцать первого ей позвонила Зинаида Ивановна и, как всегда, попросила разрешения зайти.
— Как у вас вкусно пахнет! Вы ждете гостей? — воскликнула старая дама, едва переступив порог.
— Да, зайдет моя подруга с мужем, — ответила Нина и положила на тарелку два больших куска пирога — с капустой и яблоками. — Это вам к чаю.
— Боже мой, что вы сделали? — воскликнула Зинаида Ивановна. — Испортили такие красивые пироги!
— Ничего, придут мои старые друзья: надеюсь, они меня простят, — сказала Нина и грустно улыбнулась.
Зинаида Ивановна пристально взглянула на нее:
— Ниночка, скажите, у вас неприятности? Я видела вас вчера на улице: вы мне показались такой грустной. Простите, что я лезу не в свои дела, но…