Страница 44 из 57
Джон Смит не такое уж редкое имя в старой доброй Англии. Честно сказать, так вообще очень частое – в их роте восемь Смитов, из них пять Джонов. Иногда удавалось исхитриться и жалование за двоих получить. Тут главное что? Главное – успеть его потратить до того, как ошибку обнаружат и начнут бить. Гады они все ползучие! Ладно бы просто били, а то ещё пожалуются господину капитану… Ох и страшная штука – плётка из бегемотовой кожи.
Часовой поёжился от неприятных воспоминаний, и покосился в сторону костра, где его товарищи распивали туземное пиво со смешным названием braga. Они тоже гады. Жрут жареную свинину, веселятся, а ему наверняка оставят только обглоданные кости. Ублюдки!
– Джонни, малышка, лови! – здоровенная мотолыжка больно стукнулась в поясницу. – Как тебе угощение?
– Засунь это угощение себе в задницу, придурок! – огрызнулся часовой, и на всякий случай решил отойти подальше от костра.
Подумаешь, темнота! Зато ветер сносит заманчивые запахи, и у пирующих мерзавцев не будет искушения бросить ещё чем-нибудь. Вот же ослы валлийские! Ну ничего, и без них есть чем утешиться.
В потайном кармане, пришитом предусмотрительным Джоном, приятно булькал настоящий ямайский ром. Собственно, булькал не сам по себе, а залитый в замечательную, украденную у лейтенанта Пемброука фляжку. А эти бараны пусть лакают отвратительное пойло.
– Хорошо-то как, – часовой улыбнулся и, запрокинув голову, присосался к горлышку.
Он так и умер на пике блаженства, когда испачканные навозом деревянные вилы воткнулись под подбородок. И не успел ничего почувствовать, захлебнувшись смешанной с ромом кровью.
– Куды яво, Касьян? – метнувшаяся из темноты серая тень подхватила падающего солдата. – Ружьё забирать?
– Ну дык… А этого в канаве притопи.
– Чижолый хряк.
– Митяй, помоги отцу, – ещё одна тень возникла рядом. – Со страху икаешь? Ежели англичанку взбулгачишь – сам прибью.
– Мы ж тихохонько.
Касьян Нечихай прислушался. Нет, сопения и натужного пыхтения соседей кроме него никто не слышит – солдаты у костра затянули песню. Но сильно глотки не дерут, поют вполголоса, видимо опасаются разбудить генерала. Это они правильно – большому начальству отдых требуется, так что пусть спит до петухов. До красных петухов!
Избу было жалко. Но для того, чтобы поджарить храпящую там красную носатую харю, можно не только избу, можно жизнь отдать. Да и какая теперь жизнь… Он судорожно сжал кулаки и попытался отогнать о себя память о сегодняшнем дне… страшном и проклятом дне. Ладно детей успел спровадить…
Всё началось с того, что заглянувший в хлев англичанин споткнулся о лежащую на расстеленной соломе бабку Евстолию. Не столько споткнулся, сколько перепугался, не разобрав в полутьме, и сорвал злость, ткнув старухе штыком в живот. А потом… потом, когда Настасья завизжала и рванулась к матери, пырнул и её. Касьян схватил подвернувшийся под руку кол, но добраться до гада не смог – скрутили вбежавшие на шум солдаты. Лучше бы тоже убили… Нет, держали вчетвером, пока остальные с восторженными воплями гоняли пинками по двору отрубленную голову. А появившийся на крылечке генерал хлопал себя по ляжкам и кричал что-то одобрительное.
Впрочем, забава быстро прискучила – что толку от мёртвой головы, когда есть живой туземец, похожий на злого дикого зверя? Тут повезло… кто-то слишком ретивый так треснул прикладом по затылку… Бросили возле хлева… Оклемался уже в темноте, отполз осторожно, и, спотыкаясь на каждом шагу, смог добраться до соседей.
– Дальше-то как? – в голосе Полушкина-старшего страх и надежда. Касьянову Настасью просто и быстро убили, его же жену вместе с дочкой… эх…
– Пошли. Горшок захватил? А Митяй где?
– Тута я, – откликнулся младший. – Куды же мне теперя деваться?
– Ну так пошевеливайся.
Во дворе такая же темень, но если ходил здесь много лет, то ноги сами донесут до нужного места. Скрипнула дверь сарая, лёгкий шелест сена, осторожные шаги.
– Митька, давай мешок.
Где-то у крыльца должен стоять ещё один часовой. Ага, как бы не так, стоять… Он сидит на ступеньке, положил ружьё на колени и, свесив голову, похрапывает. Умаялся, бедолага. Ну ничего, есть хорошее средство от усталости, всё как рукой снимет. Шаг вперёд… не пошевелится ли? Нет, вроде спит. Ещё шаг… резные перильца мешают подобраться сзади. Последний…
Англичанин будто почувствовал что-то – встрепенулся, хотел подняться, и полной грудью хватил табачного крошева из наброшенного на голову мешка.
– С-с-сука, – шипел Касьян, стягивая тонкие шнурки завязок. – Петюха, ноги ему прижми.
Полушкин-старший послушно ухватил бьющегося часового и держал, пока тот не дёрнулся в последний раз. Потом прошептал дрожащими губами:
– Ты где так душегубству навострился?
– Душегубству? Может мы как раз свои души и спасаем… И бабы наши на том свете за нас словечко замолвят.
– И всё же?
– Много будешь знать, скоро состаришься, – хмыкнул Нечихай. – Всезнайки долго не живут, понял?
– Чего не понять-то? – сосед отпустил ноги англичанина. – Митяй, сено тащи.
– Тута уже, – парень сунул отцу охапку. – Запаливаем?
– Давай, – Касьян поудобнее перехватил вилы, дожидавшиеся хозяина воткнутыми в землю. – Высыпай угли, и мотайте отседова.
– А как же…
– Один управлюсь. Мотайте, говорю.
Минька гордился собой. Как же, настоящий гусар на настоящем боевом коне! И кинжал, который из-за размеров больше похож на меч-кладенец из бабушкиных сказок. И даже седло! Это не охлюпкой в ночное гонять, это вещь дорогая и серьёзная. Единственно плохо – маленьких сапог в полку не нашлось, а что за гусар босиком? Но Его Высокоблагородие сказал, будто бы доломан с лаптями вовсе не смотрится, поэтому лучше посверкать голыми пятками, чем людей смешить. А каких людей-то? И нету никого, ночь на дворе, не увидит никто. Новолуние нонеча, хоть глаз выколи.
Но всё равно у мальчишки внутри оставалось ощущение какой-то неправильности происходящего, а вот какой именно, он не понимал. Поёрзал, приноравливаясь к шагу неторопливо идущей кобылы, и повертел головой, отыскивая Ивана Дмитриевича. Да разве углядишь? Так и пришлось спрашивать у ближайшего гусара:
– Дяденька, а мы почему не скачем?
– А что же, по-твоему, сейчас делаем? Или галопом нестись?
– Ну, не знаю… Вроде в атаку идём.
– Из-за этого коням ноги ломать? У тебя, Минька, этих атак ещё столько в жизни будет… – гусар не договорил. – Горит что-то!
Документ18
"Бьет челом Государю милостивцу своему свет Петру Денисычу крестьянишко его Васька Храмой: волею Божею женишка у меня на прошлый Петров день от родов померла, а после ее никаво ни осталось; и я сирота твой ныне не женат, а в чужих барщинах не дают, за вывод прошают рубли по три за девку; и ты пожалуй меня крестьянишку тваво, есть в твоем Болховском Государевом поместье в деревне Кривчее девка Дашка Картавая и ты пожалуй меня Государь мой Петра Денисыч сироту тваво Ваську Храмова, ослобони меня на той девке жениться. Дазволь. А Фролка Картавый, отец ейной девки Дашки землю сваю савсем пакинул, могуты его пахать не стало и он Фролка и с девкою своею хочет сказывают брести из тваво Государева поместья прочь куды глаза глядят. А коли не дазволишь, милостивец Петр Денисыч, то пайду в Государевы штрафны баталионы".
"России с прочими державами не должно иметь иных связей, кроме торговых. Переменяющаяся столь часто обстоятельства могут рождать и новыя сношения, и новыя связи : (Замечание императора Павла: "Святая истина!"); но все cиe может быть случайно временно и без обязательства хранить ненарушимо до положеннаго срока заключенный союз министрами, кои часто поставляют подарки свыше благосостояния Отечества, славы государей своих и святости их слова. (Замечание императора Павла: "Деньги – вещь великая!") Истинныя выгоды России всегда почти предавались забвению, и вот неоспоримыя сему доказательства: в Тридцатилетнюю, Семилетнюю и нынешнюю восьмилетнюю войны все Европейския державы подвержены были опасности неоднократно лишиться – иныя части, а другия всех их владений, Россия же никогда ничего; но совсем тем во всех ея трактатах с иностранными державами она принимала на себя всегда обязанности помогать или войсками, или деньгами, а часто и ручательство их владений.