Страница 40 из 57
– Не-е-е, а я, как срок выйдет, домой вернусь. Хутор Глинище, может слыхал?
– На берегу Медведицы который? Бывал даже там по молодости. От Царицына-то всего ничего.
– Ага, он и есть. Приеду, значится, весь из себя герой в медалях, и, в первую голову, женюсь.
– Дело хорошее. А потом?
– Да не знаю. Если жив останусь, то и придумаю чего, – солдат кивнул на погибших, для которых они и копали могилы. – Наше дело такое…
– Не боись, – подбодрил унтер и ткнул пальцем за спину, где другая команда торопливо забрасывала землёй яму с застрелившимся час назад подпоручиком Закреневским. – Видишь? Нарушил господин офицер слово о сбережении солдат, данное государю-императору, совесть его со свету и сжила. Теперь вот без отпевания, как пса какого…
– Храбрый человек был, – пожалел самоубийцу Матвей.
– Храбрость-то с дуростью не путай! И вообще, хватит базлать, работу заканчивать надобно! А то, вишь, батюшка уже кадило раздувает.
Священника, рекомендованного в дивизию лично отцом Николаем, тем, что из Красной Гвардии, уважали. Именно уважали, но не любили за тяжёлую руку и своеобразные епитимии, накладываемые на согрешивших. Положит, бывало, прочитать двести раз "Отче наш", да не просто так, а во время учебной сабельной рубки. Или полтыщи земных поклонов в полном снаряжении, да с набитым песком ранцем. А до места поклонов ещё бежать три версты, а после них по мишеням тридцать патронов выпустить. Изверг, как есть изверг. А сам стоит рядышком, в бородищу ухмыляется. И попробуй слово поперёк сказать – брови нахмурит, старые шрамы на лице кровью нальются… жуть! Лучше не грешить.
Страшная головная боль с постоянными приступами тошноты не выпускала полковника Бенкендорфа из шатра. Он лежал на раскладной походной койке под клетчатым трофейным пледом и прислушивался к доносившимся снаружи звукам. Вот затихло шорканье лопат о землю – гвардейцы закончили копать могилы. М-да… едва ли не четверть состава отряда останется здесь навечно, а если считать гусар, то почти треть. И всё из-за одного мерзавца… с помощью самоубийства сбежавшего от суда и виселицы. Разжалование было только первым шагом к петле. Сбежал. Ах, как благородно – тонкая ранимая душа дворянина не выдержала участия в казни захваченных шотландцев. Ублюдок!
– Шапки долой! – послышался голос капитана Денисова.
И тут же глубокий бас отца Димитрия завёл заупокойную службу. Но что это? Молитва прервалась громким возгласом:
– Срочно позовите Его Превосходительство! Государственное дело!
Какого чёрта, прости Господи? Александр Христофорович растёр лицо руками, в надежде, что его цвет хоть немного будет отличаться от зелени мундира, и попытался подняться на ноги. Но тут же коварный потолок поменялся местами с полом, и вбежавшие офицеры обнаружили своего командира лежащим ничком. По счастию, пребывающего в полном сознании.
– Г-г-господин п-п-полковник! – капитан Денисов совершенно бледен и заикается, что раньше за ним не замечалось. – С-с-срочно т-т-требуется в-в-ваше п-п-присутствие!
– Неужто самого Нельсона поймали?
Офицер шутку не поддержал и отвёл взгляд:
– Х-х-хуже…
Опираясь на плечо неизвестно каким образом оказавшегося тут старшего унтер-офицера Кулькина, Александр Христофорович встал, чуть покачнулся, удерживая равновесие, и решительно последовал к выходу:
– Показывайте.
Его повели на небольшой пригорок, где у свежевырытой общей могилы лежали тела гусар. Денисов, справившийся с заиканием, мрачно указал на одно из них, выделяющееся грязным, но когда-то белым мундиром среди красных с золотом ментиков и доломанов.
– Вот.
У невысокого, склонного к полноте конногвардеца отсутствовало лицо – жуткая рана от сабельного удара, а поверх неё сплошной пороховой ожог, исказивший черты до неузнаваемости. Но сердце дрогнуло, опознав знакомое…
– Задело взрывом уже после смерти, – заметил капитан.
– Вижу, – глухо ответил Бенкендорф и, опустившись на колени перед телом, поправил у него на груди простреленную в нескольких местах ленту. – Здравствуй, Константин…
– Это точно он?
– Он, – Александр Христофорович перекрестился и закрыл глаза. – Вот это кольцо на руке… его когда-то подарила моя сестра.
– Но зачем?
– Зачем подарила?
– Нет, – Денисов присел рядом. – Зачем он это сделал?
– Видите ли, Сергей Николаевич, – полковник замолчал, выбирая слова. – Впрочем…
– Понимаю, не моё дело, – капитан попытался подняться, но был остановлен за руку.
– Не понимаете. Просто он… он тяжело переживал холодность, даже разрыв в отношениях с отцом, случившийся после неудачного покушения. И вот итог. Захотел доказать, что представляет из себя не только носителя великокняжеского титула, но и человека, офицера, продолжателя славных отцовских дел.
– Я сочувствую, Александр Христофорович, – негромко произнёс Денисов. – Вы были дружны с детства?
– Почти. После смерти матушки, мои сёстры воспитывались под опекой Марии Фёдоровны. Но сочувствие нужно не мне – ей. Какой-то злой рок преследует государя – потерять в течении полугода двух сыновей и старшую дочь… Боюсь, это слишком сильный удар.
Бенкендорф оборвал себя на полуслове, поймав на крамольной мысли – предыдущие потери и испытания лишь улучшили характер Павла Петровича, почти полностью уничтожив скверные черты, и усугубив положительные. Что станется в этот раз? Только одному Господу ведомо.
– Прикажите продолжить похороны, Сергей Николаевич, а я здесь побуду. Идите же, капитан!
Целик совпал с мушкой, задержка дыхания, палец выбирает свободный ход спускового крючка… выстрел! Отдача сильно толкает в плечо, и внизу, на набережной, падает в воду размахивающий шпагой шведский офицер.
– Ты бы поосторожнее, батюшка, – неодобрительно покачал головой Тучков, выпуская пулю точно в грудь вражескому барабанщику.
Отец Николай, пригибаясь, перебежал к другому окну, выстрелил, и вжался спиной в простенок. На припорошенном пылью от отбитой штукатурки лице промелькнула улыбка:
– А ты за меня не беспокойся, – священник заглянул в патронную сумку, висевшую на ремне поверх рясы. – Моя жизнь Господом отмерена, и только ему ведома. Чем причитать, лучше бы зарядами поделился.
Капитан развёл руками – у самого, мол, кот наплакал.
– Это плохо, – вздохнул батюшка и опять заглянул в сумку. – Совсем плохо.
Бывшие штрафники, а ныне красногвардейцы, держали оборону в доме тайного советника Брюховицкого, не пуская неприятеля к Михайловскому замку, где кроме штаба генерала от инфантерии Кутузова, находились малолетние дети императора Павла Петровича. Двадцать четыре винтовки, двадцать четыре шпаги, две тысячи четыреста патронов нового образца… Много или мало?
Наступающие по набережной Фонтанки шведы с тупым северным упрямством выстелили мостовую трупами в три слоя, не считая упавших в реку, но лезли и лезли вперёд под губительным огнём, не считаясь с потерями. Поначалу шли с барабанами и развёрнутым знаменем, даже умудрились притащить две пушки… Они сейчас так и стояли в полном одиночестве, потому что любые попытки артиллеристов подойти к орудиям пресекались безжалостно. А может и не артиллеристов, по всем предположениям те давно должны были закончиться.
– Отче, ты не знаешь, в какой губернии у нас Сталинград?
– Нет, а что?
– Михайло Илларионович давеча поминал. Героически, говорил, обороняли.
– От кого?
– От немцев.
– Значит во времена Мономаха или Александра Невского дело было – сейчас такого города вроде нету.
– Скорее всего, – согласился Тучков и резко обернулся, наставив винтовку в сторону скрипнувшей двери.
– Свои! – донеслось оттуда.
– Сергей Викторович? – капитан опознал голос адъютанта генерала Кутузова.
– Да кто же ещё? – появившийся с осторожностью прапорщик Акимов с опаской глянул на направленный ствол. – Как вы тут?
– Пока держимся, потерь нет. Патроны привезли?