Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 21 из 57

Шанс. Он, вообще, странное существо. Или не существо? Кто определяет судьбу – мойры, парки, норны? Гарпии? Нынче, пожалуй, так. И вот интересно – если у судьбы есть возможность сыграть против русского человека, она, сучка такая, обязательно её использует. Изменим? Сегодня, здесь, сейчас?

– Вперёд, братцы! Ура!

Лучше бы молча, но с криком не так страшно самому… Нестройный залп ударил по ни в чём не повинным лошадям, сбил обернувшегося на крик форейтора, осыпал стёкла из светящихся окошек, но не тронул карету – такую добычу как Нельсон, стоило взять живьём. Только почему он без охраны? Отстала, или понадеялся на благоразумие местных жителей, подкреплённое собственной храбростью? Раздумья потом – из широких дверей дворца уже выбегают солдаты в красных мундирах. Выбегают, чтобы тут же попасть под новый залп.

Огонь на бегу неточен, и англичане успели укрыться за каменной балюстрадой, оставив на ступенях не более полудюжины тел. Пусть! Их пули уже не смогут остановить отчаянный штыковой удар. Посмотрим, как запоют, когда острая сталь порвёт набитые овсянкой кишки!

Не обращая внимания на опасность, Александр бросился к карете, стремясь успеть первым. "Александр Первый", – пришёл на ум каламбур. – "Хоть здесь им стану". Рванул дверку на себя…

– Не ждал, тиран? – худой блондин в смешных очёчках нацелил пистолет в лицо. – Вижу – не ждал.

– Муравьёв? – прапорщик стиснул бесполезную шпагу.

– Муравьёв-Апостол, Ваше бывшее Императорское Высочество! – человек в очках отвесил шутовской поклон не отводя оружия. – Или ты думал, что я буду вечно пребывать в позорном и хамском штрафном звании?

– Продал, Иуда?

– Ave, Caesar, morituri te salutant!

– В петле сдохнешь!

– Вместе с тобой, отродье тиранов! – ствол пистолета упёрся в один из многочисленных бочонков, набитых в карету. – Прощай!

Взрыв, разметавший всё на расстоянии сорока шагов, послужил сигналом к неожиданному обстрелу сразу со всех сторон – на крышах и в окнах близлежащих домов то и дело вспыхивали длинные языки пламени, а грохот он них слился в устрашающий грозный вой. Хорошо видимые на освещённой площади штрафники являли собой прекрасные мишени, чем не преминули воспользоваться заранее изготовившиеся англичане. Первыми погибли схватившиеся с охраной дворца врукопашную – невидимые стрелки не щадили ни своих, ни чужих. Потом то здесь то там пули сшибали с ног одетые в серые и чёрные бушлаты фигуры – порой в уже упавшего стреляли только из-за того, что его тело чуть шевельнулось от других попаданий.

Растерянные, потерявшие командование солдаты и матросы ринулись ко дворцу, надеясь сбить редких защитников и укрыться за толстыми каменными стенами. Но злобная фортуна отвернулась и на этот раз, явив вместо вида вздёрнутой аппетитной попки, зияющие пушечные жерла. И пошла гулять картечь, истошным визгом рикошетов заглушая шёпот последней надежды. Она и умерла последней, как обычно.

Глава 9

– Ваше Императорское Величество! В связи с полной своей неспособностью исполнять служебные обязанности, прошу об отставке. И даже настаиваю на ней.

Я с удивлением смотрю на Бенкендорфа – что это в голову ударило полковнику? Вчера был весел и восторжен, особенно при рассказах о чудесах, вытворяемых в его гвардейской дивизии с новой кулибинской винтовкой. Иван Петрович таки умудрился довести их производство, вернее переделку из дульнозарядных штуцеров, до трёх десятков в неделю. А к концу лета грозился сделать совершенно новые, истребовав под начало Сестрорецкий завод.

– Александр Христофорович, голубчик, ты где в начале мая умудрился белены найти, чтобы ей объесться? Али пил всю ночь? А ну дыхни… Отчего глаза красные?

– Государь, – голос Бенкендорфа задрожал и натянулся подобно струне. – Плохие новости из Ревеля. Доставлены ночью, но я не решился разбудить… вот… – оглядывается на приоткрытую дверь кабинета. – Разрешите позвать?

Ну и что за сюрпризы он мне приготовил?

– Изволь.

Подглядывали в щёлку, паразиты. По взмаху руки полковника вошли двое, и, странное ощущение, их обоих я где-то видел. Особенно вот этого батюшку с забинтованной головой и в порванной во многих местах рясе. Второй, совсем молодой человек, поддерживает едва стоящего на ногах священника. И тоже весь изодран, будто в зарослях колючего терновника устроил потасовку со стаей диких кошек. Но умыты, причёсаны, новые сапоги сверкают синими искрами… Оно и правильно – одновременно выказывают уважительное отношение к августейшей особе, и намекают на перенесённые трудности и бедственное положение.

– Разрешите представить, государь? – Бенкендорф на всякий случай встал между мной и вошедшими. – Начальник штаба штрафного батальона рядовой Тучков и батальонный иерей отец Николай.

Ага, понятно отчего поп кажется знакомым – сам беседовал в Петропавловской крепости с кандидатом в комиссары. И не подвел ведь, а? Вот что значит правильная пугачёвская закваска!





– Я слушаю вас, господа.

З-з-зараза… что за привычка появилась – давить в руке бокалы? На сей раз без порезов, но на будущее всё равно нужно будет пользоваться серебряными чарками. Да и вообще… спокойнее надо. Два часа прошло после рассказа о судьбе штрафного батальона, а ещё колотит.

– Машке пока не говорите. Она ещё не пришла в себя от известия о смерти Александры.

– Марии Фёдоровне? – полуутвердительно переспрашивает судящий напротив Тучков. Произведённый в капитаны, он нервно подёргивает плечом, отвыкшим от тяжести эполета. Нормальные погоны ввести, что ли?

– Угу, ей. Проклятые австрийцы, не уберегли… – да, в Вене ещё вспомнят тот день, когда умерла моя старшая дочь, выданная замуж за суку-эрцгерцога. Вспомнят… и вздрогнут. А я не забуду. – Тебя, полковник, это тоже касается.

Бенкендорф молчит, угрюмо уставившись в одну точку. Наконец с трудом поднимает взгляд:

– Ваше Императорское Величество, я никак не думал, что ларец решат открыть…

– Брось, Александр Христофорович, мы вообще ни о чём и ничем не думали, посылая тот подарок королю Георгу. Сиюминутное решение – возжелалось вот свинью подложить, и всё тут! А Сашку жалко, да… Тело, как понимаю, так и не нашли?

– Да где там, государь, – откликается располагающийся по левую руку батюшка. – Там пудов двадцать пороху было. Может меньше чуток, но…

– Лёгкая смерть, – я машинально перекрестился, чего давно не случалось. – Выпьем за помин души. За всех павших.

Отец Николай освобождает глубокую фарфоровую вазу с оранжерейной клубникой, вываливая ягоды прямо на стол:

– Братину, государь? По древнему обычаю?

– Давай.

Встаю. Водка с тихим плеском льётся из графина – нынче её день. Оставим коньяки для размышлений, а игристые вина – праздникам. Сегодня пусть одна горечь хоть немного перебьёт другую. Немного.

– Подожди, отче, – протягиваю пустой стакан. – Это им.

Ставлю на край стола уже на две трети полный. Сверху – кусок ржаного хлеба. Батюшка благословляет братину:

– Прими, государь!

Хороший поп, правильный. В том ночном бою лично командовал штрафниками и моряками, ударившими с тыла по дворцу, где засели английские артиллеристы. В схватке, как говорят, зарубил шестерых, а также успел сделать один залп из захваченных пушек по стрелкам, облегчив положение атакующему засаду Тучкову. Облегчить… из обоих отрядов из Ревеля вырвалось двадцать шесть человек. Могло быть меньше, но три оставшихся в живых унтера из постоянного состава вызвались прикрывать отступление.

– Земля им пухом! – у водки странный привкус, наверное, примешивается кровь из прокушенной губы. – Погибшим – прощение, живым – слава!

Передаю импровизированную братину по кругу.

– Вечная память! – это отец Николай.

– Вечная память! – эхом повторяет капитан, он же – новый командир штрафного батальона.

– Мы никому этого не забудем! – Бенкендорф молодец, даже сейчас думает наперёд.