Страница 20 из 88
— Хоакин! Паря! — вскричали девушки, — Ох нифигасе! Врубись-ка! Так ништяцки смотритесь! — И тому подобное. Хотя немногие мужчины вообще-то живут настолько зашибенски, что не поведутся на подобную принародную оценку, Док к тому же заметил, что Паря и Хоакин переглядываются с мыслью: «Бля, чувак, ну вот как это ему удаётся».
— Возможно, придётся покинуть вас в спешке, mes chéries[24], — пророкотал Паря, погрузив одну руку в афро Мотеллы и впутавшись в поцелуй определённой длительности.
— Ничего личного, — добавил Хоакин, — кое-какая срочная командировка, — охватывая Лурд, вероятно, ещё более страстным объятьем, прерванным хорошо известной басовой партией от группы, запрятанной в рощицу комнатных пальм.
— Отлично! — Мотелла, хватая Парю за галстук, нёсший на себе цветистый пейзаж тихоокеанской лагуны психоделических оттенков. — Давай «лягай»!
За две секунды Хоакин исчез под столом.
— Это что? — Лурд, не теряя головы.
— Какая-то психологическая срань из ‘Нама, — Паря, увиливая танцем, — стоит кому-нибудь сказать, он выполняет.
— Нормалёк, толпа, — прорезался Хоакин, который всю войну старался деньжат заработать, а ЗВ[25] не признал бы, если б она даже подбежала и стала шмалять ему в жопу ракетами, — мне тут ништяк — ты же не против, правда, mi amor[26]?
— Наверно, могу себе воображать, будто на свиданке с кем-нибудь очень низеньким? — а руки сложены и ослепительная улыбка, которая с одной стороны, может, чуть выше, чем с другой.
К Доку подошла миниатюрная идеально сложенная «росинка»-азиатка в клубном наряде — при ближайшем рассмотрении она вроде бы смахивала на Нефрит.
— Тут пара господ, — пробормотала она, — которым очень хочется увидеться с этими мальчонками, вплоть до раздачи двадцаток направо и налево?
Хоакин высунул голову из-под скатерти.
— Где они? Ткнём пальцем ещё в кого-нибудь, а на двадцатку подымемся.
— На сорок, — поправила Лурд.
— План бы сгодился, — сказала Мотелла, возвращаясь с Парей, — но только тут все вас знают, да и вообще-то обсуждаемая публика уже на подходе.
— Ой блядь, это Блонди-сан, — сказал Паря. — Тебе не кажется, что кипятком ссыт? По-моему, ссыт.
— Не, — ответил Хоакин, — он-то ничем не ссыт, а вот насчёт его напарника я что-то не очень уверен.
Блонди-сан носил светлый тупей, который в Южной Пасе не обманул бы ничью абуэлиту,[27] и чёрный деловой костюм смутно бандитского покроя… Весь взвинченный, колючеглазый, он одну от другой курил дешёвые японские сигареты, и за ним влёкся рында-якудза по имени Ивао, духовная чистота чьего дана давно скомпрометировалась склонностью к неспровоцированной раздаче пиздюлей; глаза его скользили туда-сюда, а лицо морщилось в потугах мысли — он пытался расчислить, кто тут станет его первоочередной мишенью.
Док терпеть не мог видеть настолько попутанных личностей. Кроме того, чем глубже Паря с Хоакином влезали в дискуссию с Блонди-саном, тем меньше внимания обращали они на Лурд и Мотеллу, а дамы от такого пропорционально сходили с ума и становились более подвержены тем грандиозным эмоциональным бедствиям, к коим обе имели вкус. Ничего хорошего никому этим не предвещалось.
Где-то тут опять случилась Нефрит.
— Так и думал, что это ты, — сказал Док, — хотя мы с тобой не вполне плескались во взглядах. Получил в конторе твою записку, но чего ты так сбежала-то? могли б потусить, знаешь, покурить дряни…
— Типа с теми уродами в «барракуде», что сидели у нас на хвосте от самого Голливуда? Это кто угодно мог быть, а нам не хотелось бед на твою задницу, чувак, тебе их и так хватает, вот мы и сделали вид, что нам В12 уколоться надо, а оттого, наверное, чутка пришпорились, поэтому когда тебя увидели, подсели на измену и свинтили?
— Ты тут себе «сингапурских слингов» не мути, — посоветовала Мотелла, — такого говна вот не надо.
— Это моя старая школьная подружка, мы выпускной вспоминаем, геометрию, расслабься, Мотелла.
— И где эта школа у вас была, в Техачапи?
— Уууу, — завела Лурд. Девчонки уже дёргались, и крепкие напитки не улучшали им настроение.
— Снаружи поговорим, — шепнула Нефрит, откаблучивая прочь.
Почти полное отсутствие освещения на парковке могло оказаться намеренным — предполагать ориентальную интригу и романтику, хотя стоянка выглядела и как место преступления, поджидающее следующего злодейства. Док заметил «файерфлайт» 56-го года с тряпичной крышей — казалось, он тяжело дышит, словно гнал всю дорогу до сюда, собирая розовые квитки, а теперь пытается прикинуть, как бы ему незаметненько чпокнуть капотом да поглядеть, как там полусфера поживает, — и тут появилась Нефрит.
— Я тут долго не могу. Мы на поляне Золотого Клыка, а девушке не надо без нужды сложностей с этой публикой.
— Это тот же Золотой Клык, о котором ты в записке предупреждала? Что это — банда какая-то?
— Если б. — Она замкнула уста на молнию.
— Ты не расскажешь мне после всех этих «берегись» и прочего?
— Нет. Вообще-то я просто очень извиниться хотела. Мне так срано из-за того, что я наделала…
— А это… что, ещё раз?
— Я не стукачка! — воскликнула она, — легавые нам сказали, что снимут обвинения, если мы тебя просто на место преступления затащим, а они ж уже знали про тебя, поэтому что тут такого, и я, должно быть, запаниковала, и вот честно, Лэрри, мне очень, типа, ты прости меня?
— Зови меня Док, всё чётко, Нефрит, им пришлось меня выпустить, теперь они мне просто хвоста везде привесили, вот и всё. На. — Он нарыл пачку покурки, выстукал одну о ладонь, протянул ей, она взяла торчащую, прикурили.
— Тот лягаш, — сказала она.
— Должно быть, ты про Йети.
— Этот, такой гнутый кусок пластика.
— Он к вам в салон случайно не заходил?
— Заглядывал время от времени, не по-легавому, не ждал халявы или как-то — если этого парня и намасливали, скорее частным порядком, с мистером Волкманном.
— А — не принимай на свой счёт, но — не сам ли это Йети посадил меня на экспресс «Буэнас Ночес»,[28] либо заказал кому-нибудь?
Она пожала плечами.
— Всё это пропустила. Мы с Бэмби так офигели, когда ворвалась эта бригада громил с топотом, что и тормозить там не стали?
— А что насчёт этих тюремных нациков, которые спину Мики прикрывать вроде бы должны?
— То они тут повсюду, то их нет. Очень жалко. Некоторое время мы были их гарнизонной лавкой — уже даже различать их могли и всё такое.
— И все исчезли? Это до или после того, как веселуха началась?
— До. Как облава, когда народ знает, что будет? Все вымелись, кроме Глена, он один… — она умолкла, словно бы стараясь припомнить слово, — остался. — Она выронила сигарету на асфальт и растёрла окурок острым носком туфельки. — Слушай — с тобой тут кое-кто хочет поговорить.
— В смысле, мне надо быстро отсюда сваливать.
— Нет, он считает, вы сможете друг другу помочь. Новенький тут, я даже толком не знаю, как зовут, но у него наверняка неприятности. — Она зашагала обратно ко входу.
Из береговых туманов, как известно, окутывающих саваном этот кусок портового района, теперь явилась ещё одна фигура. На Дока никогда не бывало особенно легко нагнать жуть, но он всё равно пожалел, что задержался. Личность он опознал по тому «полароиду», что ему дала Надя. Дик Харлинген, свежачком из потустороннего мира, где смерть со всей прочей своей побочкой напрочь уничтожила всю стильность, коей тенор-саксофонист мог располагать, когда передознулся, и в результате он теперь ходил в малярном комбезе, розовой рубашке на пуговицах из пятидесятых с узким вязаным чёрным галстучком и древних остроносых ковбойских сапогах.
24
Мои милые (фр.).
25
Зона высадки.
26
Любовь моя (фр.).
27
Бабулю (искаж. исп.).
28
Спокойной ночи (искаж. исп.).