Страница 4 из 112
Хотелось бы думать, что тяжелая личная драма подвигла Ивана Васильевича к христианскому осмыслению жизни. Так, в письмах начала 1830 г. слышится голос человека, глубоко размышляющего над духовным смыслом повседневных событий: «Вот одно правило, которое я всегда почитал истинным, в которое верю еще и теперь, ибо понимаю его ясно и необходимо; вот оно: если сегодня я страдаю невинно, то, верно, вчера я был виноват в том же безнаказанно и способен был сделаться виновным завтра, а наказание только предупредило, вылечило меня наперед, как горькое кушанье, исправляя желудок, предупреждает его близкое расстройство. Ибо Провидение несправедливо быть не может, а способность к дурному или хорошему для него равнозначительна с действительным поступком. Ибо время, которое разделяет семя от плода, для него прозрачное зеркало, воздух. Вот отчего если хочешь узнать себя, то разбери свою судьбу и перемени ее в желанную внутренним переобразованием самого себя»[32]. Место внешней образованности начинает занимать «внутреннее переобразование самого себя».
Тем временем и врачи, и родные, опасаясь за слабое здоровье Ивана Васильевича, настойчиво рекомендовали ему перемену образа жизни. Не дожидаясь выхода альманаха «Денница»[33] со своей статьей «Обозрение русской словесности за 1829 год», И.В.Киреевский, «отставной переводчик Государственной коллегии иностранных дел», в конце 1829 г. решился отправиться в Германию. Удивительно, что начинающего литератора мало волновали отклики на его новую работу. В статье он впервые поставил ту задачу, решению которой будет посвящена вся его жизнь, а ответ на нее он найдет в области, пока ему еще неведомой: «Нам необходима философия: все развитие нашего ума требует ее. Ею одною живет и дышит наша поэзия; она одна может дать душу и целость нашим младенствующим наукам, и самая жизнь наша, может быть, займет от нее изящество стройности. Но откуда придет она? <…>
Наша философия должна развиться из нашей жизни, создаться из текущих вопросов, из господствующих интересов нашего народного и частного быта»[34].
«Венец просвещения европейского служил колыбелью для нашей образованности; она рождалась, когда другие государства уже доканчивали круг своего умственного развития, и, где они остановились, там мы начинаем. Как младшая сестра в большой, дружной семье, Россия прежде вступления в свет богата опытностью старших. <…>
Совместное действие важнейших государств Европы участвовало в образовании начала нашего просвещения, приготовило ему характер общеевропейский и вместе дало возможность будущего влияния на всю Европу.
К той же цели ведут нас гибкость и переимчивость характера нашего народа, его политические интересы и самое географическое положение нашей земли.
Судьба каждого из государств европейских зависит от совокупности всех других; судьба России зависит от одной России.
Но судьба России заключается в ее просвещении: оно есть условие и источник всех благ. Когда же эти все блага будут нашими — мы ими поделимся с остальною Европою и весь долг наш заплатим ей сторицею»[35].
Таким образом, уже во втором своем печатном выступлении молодой философ задается вопросом о тех началах, на которых должно стоять отечественное просвещение. Что, однако, понимали Киреевский и его современники под просвещением, какой смысл вкладывался в это слово тогда, в первой половине XIX в.? В.И. Даль, как раз в это время собиравший свой «Толковый словарь…», дает такое объяснение: «Просвещать, просветить… даровать свет умственный, научный и нравственный, поучать истинам и добру; образовать ум и сердце… Просвещенье… свет науки и разума, согреваемый чистою нравственностию; развитие умственных и нравственных сил человека; научное образованье, при ясном сознании долга своего и цели жизни. Просвещенье одною наукою, одного только ума, односторонне и не ведет к добру»[36].
Итак, Иван Васильевич искал не умозрительных решений, а искал тех основ, на которых соединяется сердце с разумом. «Трудно решить, предугадывал ли сам Киреевский в эту пору своей жизни, какой путь изберет он в искании истины, — писал В. Лясковский, — трудно не столько по отсутствию точных биографических сведений об этом вопросе, сколько потому, что выбор пути совершился не как логический вывод, а как факт внутренней духовной жизни мыслителя. Для нас важно удостовериться в том, что он уже тогда искал разгадки своему сомнению и заканчивал свое размышление вопросом, очевидно пока еще не находя на него ответа. Если мы верно понимаем значение этой поворотной точки в воззрениях Ивана Васильевича, то последовавшее вскоре за тем обращение его к православно-христианскому взгляду на философию в мысли и к вере в жизни перестает казаться таким переломом или даже скачком, каким многие хотели его представить, а является, напротив, вполне последовательным, естественным и разумным завершением всего предшествовавшего его развития»[37].
Путешествие в Германию
Узнав о намерениях своего подопечного отправиться за границу, Жуковский позволил себе сделать строгие замечания о его жизни: «Вместо того чтобы отвечать твоей матери, пишу прямо к тебе, мой милый Иван Васильевич. Она меня обрадовала, уведомив, что ты собираешься путешествовать и (qui plus est[38]) учиться. <…> Я не много читал твоего, одну только статью, но по ней готов уверять, что ты мог бы сделаться писателем заметным и полезным для Отечества. Но тебе недостает классических знаний. <…> Я на твоем месте (прежде путешествия, которое должно дополнить занятия кабинетные) прежде выбрал бы года два постоянного пребывания в таком месте, где можно солидно выучиться, и не в Париже, а в Германии, и в Германии предпочтительно в Берлине. <…>…употреби года два на жизнь университетскую; потом года два на путешествие, в особенности по Франции, Англии, Швейцарии и Италии, в конце четвертого года будет готова и Греция. Возвратись через Южную Россию, на которую также употреби год. В течение этого времени пиши для себя по-русски, ломай язык и создай чистый, простой, ясный язык для своих мыслей. Со всем этим возвратись и пиши. Обещаю тебе, что будешь хорошим писателем»[39]. Встретив Рождество и Новый год с родными, в середине января 1830 г. Киреевский отправился в Петербург, где остановился у Жуковского. В столице он пробыл с неделю, проводя дни с «петербургскими московцами», а вечера с Жуковским. «Я всякий день вижусь с своими петербургцами: с Титовым, Кошелевым, Одоевским и Мальцевым. Пушкин был у нас вчера и сделал мне три короба комплиментов об моей статье <в альманахе «Денница». — Н.Л.>. Жуковский читал ему детский журнал, и Пушкин смеялся на каждом слове — и все ему понравилось. Он удивлялся, ахал и прыгал»[40]. Заботливый Василий Андреевич снабдил Киреевского рекомендательными письмами к своим знакомым по всему маршруту путешествия и проводил его до дилижанса 21 января 1830 года.
Останавливаясь на день-два в Риге и Кенигсберге, по хорошей зимней дороге Иван Васильевич не спеша доехал до Берлина.
Путевые впечатления и новые жизненные планы не вытеснили из души молодого человека печали, вызванной разлукой с близкими: «Вчера получил я ваши письма, ваши милые, святые письма. Чувство, которое они дали мне, я не могу ни назвать, ни описать. На каждое слово ваше я отвечал вам слезою, а на большую часть у вас недостает слов. Не удивляйтесь этому: с некоторого времени я выучился плакать. Однако не толкуйте этого дурно; напротив, вообще я стал покойнее, яснее, свежее, чем в Москве. <…> Я покоен, тверд и не шатаюсь из стороны в сторону, иду верным шагом по одной дороге, которая ведет прямо к избранной цели. Мысли, в несбытности которых я раз убедился, для меня умерли, без воскресения. След, который они оставили в душе, не ослабляет ее, но укрепляет»[41]. Девятого февраля, на следующий день по приезде в Берлин, Киреевский уже слушал лекции в университете. Внимание его привлекли лекции по всеобщей географии К. Риттера, а лекции по новейшей истории и истории XVIII в. показались ему неинтересными, как, впрочем, и лекции по церковному праву, слушанные им на теологическом факультете. Познакомившись с грудами знаменитого протестантского проповедника и теолога Ф. Шлейермахера и побывав на его лекциях, он вынес о немецком богослове двойственное впечатление: «Сердечные убеждения образовались в нем отдельно от умственных, и между тем как первые развились под влиянием жизни, классического чтения, изучения святых отцов и Евангелия, вторые росли и костенели в борьбе с господствующим материализмом XVIII века. Вот отчего он верит сердцем и старается верить умом»[42]. Историю философии читал Г.В.Ф. Гегель, ради которого и было отчасти предпринято путешествие в Берлин, впрочем, в лекциях его не оказалось ничего нового сравнительно с тем, что уже было опубликовано. «Я предпочел слушать Гегеля, потому что он стар, скоро умрет, и тогда уже не будет возможности узнать, что он думал о каждом из новейших философов»[43].