Страница 10 из 112
О кропотливом труде по подготовке рукописей к изданию много говорится в дневнике Киреевского и в его переписке со старцем Макарием (Ивановым). Иван Васильевич участвовал в редактировании переводов, для чего восстановил в памяти греческий и латинский языки. В чтении корректур, работе с типографией и других организационных хлопотах ему много помогала Наталья Петровна. Кроме того, Киреевские взяли на себя часть материальных расходов[90].
В оптинском книгоиздании самое деятельное участие принимали митрополит Филарет (Дроздов), цензоры — архимандрит Сергий (Ляпидевский), протоиерей Федор Голубинский, оптинская братия — иеромонах Амвросий (Гренков), послушники Павел Покровский, Иоанн (в монашестве Ювеналий) Половцев, Лев (в монашестве Леонид) Кавелин. И.В. Киреевский привлек к этой деятельности друзей и знакомых — уже упомянутого Шевырева, Т.И. Филиппова, К.К. Зедергольма (в монашестве Климента). Работа шла как в скиту, так и в Долбине. Здесь, на месте, выбранном старцем Макарием (Ивановым) в березовой роще, Иван Васильевич построил для него келью, которая была освящена весной 1848 года. Отец Макарий приезжал сюда с кем-либо из своих сотрудников и несколько дней проводил в издательских трудах.
При окончании печатания второго издания «Жития и писаний…», в мае 1847 г., Киреевского постигла мучительная болезнь. Врачи опасались за его жизнь, друзья ежедневно приезжали справиться о здоровье, сестра Мария по обету отправилась пешком в Киево-Печерскую лавру. Выздоровление Ивана Васильевича шло медленно, но в июле семья все же поехала в Свято-Троицкую Сергиеву Лавру на праздник Преподобного Сергия. Новая деятельность, так увлекшая все душевные и умственные способности Киреевского, и эта едва пережитая им тяжелая болезнь сделали его равнодушным к московской светской жизни. «У них по утрам споры, ввечеру преферанс, ночью словопрения»[91],— с тоской писал он матери. Обеспокоенная поворотом в жизни сына, Авдотья Петровна убеждала М. Погодина: «Навещайте его почаще, не давайте уединяться. О том же прошу Гоголя…»[92] Внешние политические события, революционные волнения, охватившие в 1848 г. всю Европу, тоже более располагали к размышлениям, чем к публичным обсуждениям. Свободолюбивые убеждения многих русских умов, не исключая Герцена, были поколеблены[93].
Осенью 1848 г. родился последний сын Киреевских, Николай, его крестным отцом был записан старец Макарий (Иванов). Старший сын, Василий, уже достаточно подрос, и его надо было определять учиться. К нечастым передвижениям Ивана Васильевича между Москвой и Долбином с 1849 г. прибавились еще поездки в столицу, куда в Императорский Александровский, бывший Царскосельский, лицей определили учиться Васю.
Тем временем старец Макарий (Иванов) подготовил к изданию «Преподобного отца нашего Нила Сорского предание ученикам своим о жительстве скитском» и первый сборник Паисиевых переводов «Восторгнутые класы в пищу души».
Сборник был составлен по большей части из тех святоотеческих творений, которых не было в славянском «Добротолюбии», но на которые ссылался преподобный Паисий в своем труде «Свиток… о умной молитве» (вошедшем в состав книги «Житие и писания…»). Название сборнику, вероятно, дал митрополит Филарет (Дроздов) — по просьбе Н.П. Киреевской[94]. Обе книги прошли цензуру и были изданы в 1849 году.
На следующий год по настоянию митрополита Филарета началась работа над книгой «Преподобных отцов Варсануфия Великого и Иоанна руководство к духовной жизни в ответах на вопрошения учеников», представлявшей особую ценность, поскольку она являет собой как бы энциклопедию старчества. Греческий список этого творения старец Паисий получил в конце жизни и поручил выполнить перевод своему ученику, но сам успел прочесть за ним только половину. При подготовке книги к изданию необходимо было закончить работу по сравнению перевода с греческим текстом и его уточнению. К этой работе отец Макарий привлек некоторых образованных скитян: иеромонаха Амвросия (Гренкова), послушников Льва Кавелина и Иоанна Половцева. Киреевские весьма интересовались ходом работы и, будучи в Москве, сносились с митрополитом Филаретом, спрашивая, по поручению старца Макария, его советов, а впоследствии держали корректуру и наблюдали за печатанием.
Насколько Иван Васильевич был далек в эти годы от светской жизни, свидетельствует следующий факт: в 1850 г., будучи по делам на квартире у Шевырева, Киреевский встретил там университетских студентов, учеников Шевырева, сотрудников так называемой молодой редакции «Москвитянина». «Однажды, явившись к Шевыреву раньше обыкновенного и застав его еще не вставшим от послеобеденного сна, члены «молодого» «Москвитянина» встретили в его гостиной незнакомого им пожилого уже человека, которого сначала по внешнему виду приняли за какого-нибудь заехавшего в Москву провинциала. Завязался разговор, в котором незнакомец поразил их сперва необыкновенным изяществом речи, а потом и удивительною глубиною мыслей и обширностью многосторонних познаний. Загадка разъяснилась приходом Шевырева. Мнимый провинциал был не кто иной, как И.В. Киреевский. Впечатление, произведенное им на членов кружка, было в высшей степени сильно. Он как бы совершенно не входил в обыкновенные рамы. Всем существом своим и всеми речами он как бы вносил тепло и прелесть духовной атмосферы»[95]. Можно предполагать, что именно в это время и состоялось знакомство Ивана Васильевича с одним из сотрудников «молодой редакции» «Москвитянина» — Т.И. Филипповым. Вскоре и он стал духовным сыном старца Макария (Иванова)[96].
Можно сказать, что Киреевский открыл Оптину пустынь для многих своих друзей. Одним из первых нарушил долбинское уединение Т.Н. Грановский, с которым Ивана Васильевича связывали добрые дружеские отношения. Летом 1844 г. Грановский посетил Долбино, провел там два дня и, вероятно, ездил в Оптину пустынь[97]. В середине июня 1850 г. побывали у Киреевских два друга, Н.В. Гоголь и М.А. Максимович, не спеша путешествовавших из Москвы в Малороссию. Гоголь желал проехать Россию не по тракту, а проселками, всматриваясь в тихое течение повседневности. Иван Васильевич, опечаленный странностями в поведении великого писателя (тем более что ходили упорные слухи о начавшейся душевной болезни Гоголя), настойчиво рекомендовал гостям помолиться в Оптиной пустыни, надеясь, что это как-то поможет Гоголю справиться с его нравственным кризисом. Не доезжая двух верст до монастыря, друзья «вышли из экипажа и пошли пешком до самой обители. На дороге встретили они девочку, с мисочкой земляники, и хотели купить у нее землянику, но девочка, видя, что они люди дорожные, не захотела взять от них денег и отдала им свои ягоды даром, отговариваясь тем, что «как можно брать с странных людей?». «Пустынь эта распространяет благочестие в народе», — заметил Гоголь, умиленный этим трогательным проявлением ребенка»[98].
В Оптиной Гоголю так понравилось, что он приезжал потом еще дважды, летом и осенью 1851 г., — встретиться со старцем Макарием. Иван Васильевич немало способствовал тому, чтобы посетили обитель Шевырев, неизменный помощник монастыря в издательских трудах (он побывал в Оптиной в 1852 г.), Карл Зедергольм, в 1854 г. принявший в скиту Миропомазание и ставший, таким образом, членом Православной Церкви (Зедергольм окончил свои дни в Оптиной же иеромонахом[99]), Кошелев и Филиппов, приезжавшие в 1855 г. просить благословения на издание журнала «Русская беседа». А Хомяков после кончины Киреевского побывал в Оптиной с целью поклониться его праху. Так малоизвестная в начале века Козельская Введенская Оптина пустынь стала исподволь оказывать серьезное влияние на русскую культуру XIX столетия[100].