Страница 4 из 62
— Молодец! Поздравляю с третьей личной победой!
Летчикам эскадрильи разрешили после завтрака съездить в город.
Полуторка с трудом пробиралась через разрушенные и захламленные улицы к Днепру. Киевляне усердно работали па трамвайных путях, ставили столбы для связи и света, чинили водопроводное хозяйство, расчищали дорогу. Ограбленный и погребенный в руинах Киев оживал.
У Днепра машина остановилась.
Слабый туман стоял над рекой. Тишина. И в этой тишине казалось, что Днепр дремал, отдыхал от огня и грохота металла.
Более полутора месяцев находясь беспрестанно в боях, летчики глядели па эту великую реку через дым и пороховую гарь. Сколько крови и солдатского пота вобрала она и себя! И вот теперь Днепр перед ними — спокойный, величавый, прекрасный.
Глядя на Днепр, невольно вспоминаешь Волгу. Эти реки летчикам видятся теми рубежами, с которых особенно заметно, в какой жестокой борьбе достается победа. Как без Волги нельзя представить Россию, так и без Днепра — Украину. А без этих великих рек — нашу Советскую Родину.
Офицеры поднялись на Владимирскую горку — самое высокое и красивое место в Киеве. До войны здесь был парк — любимое место отдыха горожан. Все, кто приезжал в Киев, непременно поднимались сюда. С высоты птичьего полета открывается великолепный вид на город и на реку с ее песчаными пляжами и зеленой каймой берегов.
Но что такое? Попалась могила с деревянным крестом, вторая, третья… Сначала подумалось — это одиночные могилы. Бывает, что хоронят в парках. Но чем выше — тем больше могил. И, наконец, могилы и кресты заполнили все промежутки между деревьями. Тысячи и тысячи могил. Всюду торчат деревянные, стандартные, будто отштампованные кресты, с выжженными немецкими именами и фамилиями. Самый красивый парк города превращен оккупантами в кладбище.
Длинный летний день войны забирал у летчиков все силы. Засыпали они мертвецким снам, едва добравшись до постели. К счастью, жили в благоустроенных домах, а на аэродроме в каменном приангарном здании даже была отведена большая комната для отдыха.
На улице снегопад, и авиаторы «загорают». Две железные печки дышат жаром. Тепло и уютно. В такое время летчики, как говорят в авиации, любят «потравить банчок». Сергей Лазарев рассказывает, как он в детстве с ребятами своей деревни Григорьеве на Суздальщине нашел в чащобе леса выводок волчат.
— Одного зверька поймали. Остальные скрылись в норе под старой елью. Малыша я взял на руки. Бедняга дрожит, вырывается. А тут откуда ни возьмись разъяренная волчица… — Лазарев замолчал.
— Ну, барон Мюнхгаузен, заливай дальше, не томи, — поторопил Кустов.
Сергей без всякой обиды отпарировал: — Что было, то было, и выдумывать здесь нечего. А от волчицы красной рубахой отмахались.
Неслышно подошел помощник командира полка по воздушно-стрелковой подготовке капитан Василий Рогачев. Чтобы не нарушить беседу, предостерегающе поднял руку:
— Отдыхайте, соколики. Продолжайте свой «банчок». — Василий Иванович подошел к Воронину и показал на окно:
— Погода улучшилась. Выйдем-ка на улицу. Посмотрим. Может, начнем работу.
Снегопад действительно стихал. Появились разрывы в облаках.
— Как думаешь, Петр Васильевич, — заинтересованно спросил Воронина Рогачев, — можно шестеркой лететь? Ты со своей четверкой, а я возьму летчика из другой эскадрильи. Сейчас с фронта сообщили, что осадков там уже нет. Видимость сносная, и немцы летают. А мы, что, лыком шиты?
Надо сказать, что к этому времени обстановка на участке фронта усложнилась. Фашисты, создав превосходство в танках, перешли в контрнаступление, снова захватили Житомир и начали продвигаться на восток с целью захватить Киев и восстановить оборону по Днепру. И погода у противника, как правило, стояла лучше, чем на нашей стороне. Днепр, словно магнит, оттягивал с запада туманы и облака.
— Требуется прикрыть наши войска, — продолжал Василий Иванович. Воронин оглядел небо. Облака шли с запада, с фронта. Прикинул: значит, и здесь скоро прояснится.
— Немного надо подождать, — посоветовал Петр, разглядывая заросшее черной щетиной лицо еще довоенного своего друга. Он всегда был до педантичности опрятен, И брился иногда даже по два раза в сутки, а тут…
— Веришь в примету — перед полетом не бриться? Василий Иванович хитровато улыбнулся и доверительно сообщил:
— Суеверие здесь не при чем: просто хочу отпустить бороду.
Петр знал, что он ничего не делает, не обдумав заранее.
— О-о! Это серьезный шаг! И, наверно, не без причины?
Крупные губы товарища плотно сжались. В черных глазах промелькнуло грустное выражение. Василий Иванович прерывисто вздохнул:
— Чертовски соскучился по семье, — и после паузы со свойственной ему пунктуальностью заговорил: — Борода мне нужна: во-первых, собираюсь съездить в отпуск к жене и сыну. Моя Анна еще до войны просила отпустить бородку. Она считает, борода — украшение мужчины. Во-вторых, — он улыбнулся. — Природа немного обидела меня ростом. А в моем положении надо быть солидным и хоть внешне походить на педагога. Тем более что вскоре наш полк выведут на переформирование и нам нужно будет ускоренными темпами учить молодежь воевать. А я по своей должности являюсь в этом деле главным учителем. И борода тут мне будет помощницей…
Снег идти перестал — и летчики один за другим поднимаются в воздух.
Впереди показалась передовая. Огонь и поднимающийся до облаков дым, плотной завесой встали перед ними. Впереди по курсу — вспышки выстрелов и разрывов, много танков. Они отсюда, с высоты полета, напоминают маленькие коробочки — «безобидное» зрелище…
Шестерка «яков» с ходу врезается в гарь и копоть войны. Глаза слепит едкий дым. Только по ярким артиллерийским всплескам да редким просветам в облаках можно определить, где верх, где низ. Нет-нет да и промелькнет луч солнца. Видимости почти никакой. Летчики, опасаясь растеряться, плотнее держатся в строю и с набором высоты уходят вверх, за тучи. Здесь спокойно, сияет солнце. Пахнет небесной свежестью. И все же отдельные черные столбы, похожие на извержения вулканов, нет-нет да и прорвутся через облака, омрачая своим видом лазурную синь неба.