Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 67 из 73

– Это Зощенко, – назвал наконец имя одинокого человека Василий Васильевич, видя, что Антон сам никогда не догадается. – Еще недавно самый читаемый, самый популярный в стране писатель, а сейчас, как сказано о нем в докладе Жданова и постановлении ЦК – подонок, клеветник и очернитель нашей замечательной действительности. Обрати внимание, в зале тесно, не хватает мест, а он за столиком один, никто больше за этот столик не садится. Боятся. Боятся себя скомпрометировать знакомством с ним, навлечь на себя беду. Ведь сейчас же в партийные органы поступит донос и начнется разборка: почему, для чего, с какой целью в общественном месте на глазах сотни литераторов демонстрируете свои дружеские отношения с антисоветски настроенным клеветником и очернителем? Что вы хотели этим показать: что вы не принимаете, отвергаете критику и оценки, что содержатся в постановлении ЦК партии? И все – все пути такому смельчаку отрезаны, двери издательств закрыты, кислород ему повсеместно перекрыт…

– А почему он в железнодорожной шинели?

– А потому, что его запретили печатать, лишили заработка. И даже хлебные карточки отобрали. А у него семья, какие-то старушки-родственницы, он их по доброте своей возле себя собрал и кормил. Как жить, на что питаться? Сначала он вообще голодал, хоть выходи на улицу до побирайся. А потом один смелый железнодорожный начальник, поклонник его таланта, в свой клуб его взял. Кажется – библиотекарем. Я точно не знаю. Ну, а раз в железнодорожной системе служишь – стало быть, в железнодорожной форме ходи…

Когда Антон и Василий Васильевич, пообедав и посидев в табачном дыму и многоголосом шуме еще с полчаса, вышли на улицу, Василий Васильевич вернулся к своим мыслям о судьбе Зощенко и о новых установках для литературы и писателей, изложенных в постановлении ЦК, и сказал Антону:

– Вот, дорогой друг, тебе наглядная картина, что такое быть писателем в настоящее время. Гоголь в «Ревизоре» и «Мертвых душах» всю Россию, весь ее чиновный и господствующий слой осмеял, и ничего, подонком и клеветником его никто не назвал, хлеба кусок у него не отняли. А за «Ревизора» царь даже золотую табакерку Гоголю подарил. Громче всех рукоплескал на премьере. Салтыков-Щедрин в своей сатире еще дальше пошел, все государство в виде города Глупова представил. А уж каких начальников вывел – урод на уроде! И тоже ничего с ним за это не сделали – ни к стенке не поставили, ни на Колыму не загнали. А Зощенко что-то неугодное вымолвил – и самая настоящая казнь. Только лишь без отсечения головы… Не хочет наша высшая власть знать и слышать, что где-то что-то у нас не вполне благополучно, есть какие-то искривления, промашки, огрехи. По ней это бьет. Хочет, чтоб все чисто и гладко смотрелось. Чтоб писатели только хвалили и воспевали. Ты ждановский доклад читал? Постановление ЦК читал? У литературы отнимают самую сильную ее роль: служить делу духовного оздоровления. Литература воспитывает, формирует людей, Сталин правильно сказал, в этом пункте я с ним согласен, что писатели – инженеры человеческих душ. Но литература всегда еще и в другом качестве выступала: была духовной медициной, лечила, искореняла болезни и пороки общества, исправляла нравы. Может настоящая медицина выполнять свою роль, бороться за жизнь и здоровье людей, если запретить врачам признавать существующие болезни, изучать их причины? Можно, конечно, заявить: все хорошо, все отлично, все здоровы! Нет у нас никаких болезней, никаких микробов и бацилл, это все выдумки разных подонков и клеветников! И что получится! А получится то, что такая медицина и такие врачи неизбежно и в самом скором времени народ до полного вымирания доведут. То же и с медициной духовной, то бишь – с литературой: только воспевать до восхвалять, не видеть и не говорить открыто, всенародно, об опасных отрицательных явлениях, не звать людей на борьбу с ними – это же только создавать благоприятные условия для гнили и разложения. Под гимны и славословия незаметны образом в государстве все и сгниет. И в один прекрасный момент возьмет да и рухнет. Не может фальшь, лицемерие, вранье длится вечно, наступает и просветление разума. И тогда или взрыв народного гнева, как в революцию 17-го года, или страшный развал, катастрофа. Это закон развития, диалектика. Она у нас вроде бы в числе почетных, обязательных наук, во всех вузах ее долбят, студентам в головы вбивают, а на практике – считаться с ее законами ну никак не хотят. А ее не отринешь, ей очки не вотрешь. Наступает определенный момент – и она действует, говорит свое слово. Что-то да обязательно будет! Вот увидишь. Я, наверное, не доживу, а ты молодой – увидишь!.. Так что, Антон Палыч, дорогой мой друг, вот что я тебе скажу: занимайся-ка ты лучше своей техникой, наукой. Учишься в своем политехе – и учись. Заканчивай, становись инженером. В науке, технике, по крайней мере, дважды два – это всегда четыре. Никакой чиновник не прикажет тебе считать, что дважды два – это три или шесть…



52

Василий Васильевич, хотя в мыслях у него уже значился и виделся предел его годам, все-таки, конечно же, не думал и не ждал, что предел этот совсем близок, на расстоянии нескольких месяцев. Он погиб наступившей зимой, в февральскую стужу, когда на полях снег достигает метровой толщины, а сказочный Мороз-Красный нос трещит в лесу стволами деревьев и раскалывает ледяную поверхность рек и прудов. Погиб смертью, какую можно найти только у нас, на российских просторах; нигде в Европе она невозможна, а в Америке – только разве что на Диком Западе, да и то в давнюю пору его освоения.

Он поехал на раздрызганном, поколесившем по фронтовым дорогам «газике», дотягивавшем свой срок в пчеловодской конторе, в один из дальних районов – заказать в райпромкомбинате партию ульев для членов общества. Поехали только вдвоем: он и шофер. Дорога оказалась сильно переметенной сугробами. Буксуя, «газик» сжег весь запас горючего и замер на месте. До ближайшей деревни – километров пять. Шофер с пустой канистрой пошел в деревню в надежде раздобыть бензина, а Василий Васильевич остался с машиной в поле. Сначала он в ней сидел, потом стал замерзать, выбрался из кузова на снежную дорогу. Мороз жег лицо, сводил кисти рук. Без движения тепла полушубка хватило ненадолго. Пришлось бегать – вперед и назад. Об этом свидетельствовали оставшиеся на снегу следы. Бегая, Василий Васильевич все удлинял и удлинял расстояние от «газика», последние его пробежки были уже метров в сто. В поле синело, подступали сумерки. В последний раз, поворачивая обратно, Василий Васильевич увидел, что он отсечен от «газика» стайкой волков. В войну у всего населения, непонятно чего боясь, отобрали дробовые ружья. Привел это только к одному: волки стремительно расплодились, стали бесстрашно нападать на овчарни, хлева с молодняком, на гусиные фермы. Скот колхозники научились оборонять от хищников с помощью огненных факелов, колотушек в тазы и ведра. Но волки уже обнаглели, почувствовали слабость людей. Мяса и крови при их численности им требовалось много, и они стали подстерегать одиноких конных путников, рвать в клочья лошадей, а потом начались и случаи, когда жертвами стали люди. Учительница из села Медвежье, по соседству с тем местом, куда ехал Василий Васильевич с шофером на «газике», получила в райцентре на всю школу тетрадки, погрузила их в заплечный рюкзак и пошла в одиночку домой. В открытом поле она увидела, что за ней в отдалении следуют волки. Когда сгустились сумерки, они ее окружили. С учительницей были спички. Она сняла со спины рюкзак, стала жечь тетрадки, зажигая одну от другой. Пока они были, горело в ее руках пламя – волки только сужали свой круг, рыча, подрывая, поблескивая глазами. А сгорела последняя тетрадка – они дружно, все разом, бросились на женщину.

С Василием Васильевичем произошло нечто подобное. С ним был батарейный фонарик. Когда его нашли в снегу – фонарик уже не действовал, не светил, батарейка была полностью разряжена. Значит, Василий Васильевич отпугивал волков светом фонарика до последней возможности, надеясь, что вернется шофер и вдвоем они разгонят волчью стаю. А волки описывали вокруг него по снегу круги, и было их, как подсчитали потом опытные люди, приехавшие на место трагедии, не меньше пятнадцати.