Страница 47 из 100
– Господь с вами, Марат Иванович, – сказал Илларион. – Что вы такое говорите?
– А что я говорю? – снова вскинулся Пигулевский. – По-твоему, я не прав?
– Прав, конечно, – признал Илларион. – Ты всегда прав, Марат Иванович, кроме тех случаев, когда ошибаешься. Только уж очень образно у тебя это все получается. Даже, кажется, запашком потянуло .
Пигулевский насторожился и принюхался, пугливо поводя во все стороны большим горбатым носом.
– Неужели канализация? – испуганно сказал он. – Ведь совсем же недавно трубы поменял…
Марат Иванович жил в постоянном страхе перед тем, что однажды канализационные или водопроводные трубы прорвутся и зальют его расположенные в подвале запасники, так что Илларион порой не мог удержаться и поддразнивал старика, хотя и понимал, что поступает нехорошо.
– Полно, Марат Иванович, – с раскаянием сказал он. – Я пошутил. Честное слово, больше не буду.
Некоторое время Пигулевский молчал, подозрительно глядя на него слезящимися старческими глазами.
– Негодяй, – сказал он наконец. – Славянский варвар. Подмосковный гунн…
– Да, скифы мы, – со вздохом признался Илларион. – Да, азиаты мы.., с раскосыми и жадными очами…
– Вот именно, – проворчал Пигулевский. – Чаю хочешь?
– Ну если самогона у вас нет, то придется довольствоваться чаем, – сказал Забродов. – Или есть?
– Алкоголик, – вставая, покачал головой Марат Иванович. – И как меня угораздило на старости лет связаться с таким типом?
– Да, – согласился Илларион. – Типичный случай возрастной деградации.
– Тьфу на тебя, – сказал Марат Иванович и пошел заваривать чай.
Пока он колдовал над заварочным чайником, Илларион осторожно придвинул к себе книгу и провел рукой по шероховатому бугристому переплету, а потом бережно открыл его. Тонкий, готовый раскрошиться от неосторожного прикосновения пергамент, выцветшая старославянская вязь писанного от руки текста. Интересно, подумал Илларион, как его звали, этого монаха, который день за днем старательно вырисовывал буквы, слепой и глухой ко всему, кроме Книги? За каменными стенами монастыря с гиком и кошачьими воплями гуляли татары, горели хлеба, и кто знает: может быть, безымянному писцу тоже приходилось, отложив в сторону перо, брать в руки меч?
Чаепитие у Марата Ивановича всегда обставлялось с неторопливой торжественностью, приличествующей важному ритуалу. Чай разливали в редкостной красоты антикварные чашки кузнецовского фарфорового завода, такие тонкие, что просвечивали насквозь. К чаю на этот раз было нежно любимое Илларионом земляничное варенье.
– Красота, – сказал Илларион, поднося чашку к губам и с удовольствием вдыхая терпкий аромат крепкого чая. – Хорошо иметь дело с культурными людьми.., но, увы, не всегда.
– Чем же это тебе не угодили культурные люди? – осведомился Пигулевский. Блаженно прикрыв глаза, он отхлебнул из своей чашки, и сварливым тоном процитировал блаженной памяти господина Шикльгрубера:
– Когда я слышу слово «культура», я вызываю мою полицию.
– Вот-вот, – подхватил Илларион. – Культурные люди жутко неудобны хотя бы тем, что в их присутствии как-то неловко есть земляничное варенье столовой ложкой.
– А ты не стесняйся, мой славный, – окончательно входя в образ рапорт фюрера, провокационным тоном проворковал Пигулевский. – Уполовник тебе принести?
Если вдруг затошнит, у меня есть отличная фарфоровая супница восемнадцатого века. Будет в самый раз.
– Приятного аппетита, – сказал Илларион. – Кстати, я ведь заскочил к тебе по делу.
– Ну разумеется. – Пигулевский открыл глаза. – Как же еще? Все-таки ты варвар. Кто же обсуждает дела за чаем?
– Пардон, – сказал Илларион. – Конечно, за чаем лучше говорить о фарфоровых супницах.., желательно в связи с проблемами моего пищеварения.
– Дела – это суета, – назидательно сказал Пигулевский, – а проблемы пищеварения – насущные проблемы. Ты еще слишком молод, чтобы это понять…
– Аминь, – сказал Илларион.
– ..и потому излагай свое дело, – закончил Пигулевский, пропустив ремарку Забродова мимо ушей.
– Серебряное кольцо, – сказал Илларион. – Витое, с рубином.
– Ты хочешь сказать, что у тебя есть кольцо? – спросил Пигулевский.
– Никогда не мог понять, – сказал Илларион, – каким образом культурный человек может уживаться с лавочником? И все это – внутри одного-единственного пожилого лица некоренной национальности.
– Ха, – с довольным видом сказал Пигулевский. – Ты намекаешь на то, что кольца у тебя нет, но ты хотел бы его иметь?
– Увы, – подтвердил Илларион.
– Очередная пассия, – без вопросительной интонации сказал Марат Иванович. – И когда ты, наконец, остепенишься?
– Я куплю себе туфли к фраку, – нараспев процитировал Забродов, – буду петь по утрам псалом. Заведу я себе собаку… Ничего, как-нибудь проживем.
– Не нужна тебе никакая собака, – проворчал Марат Иванович. – Собака в твоем доме уже живет.
Вернее, кобель.
– Мерси, – сказал Илларион. – Так как насчет колечка, хозяин?
– Ветеринар тебе нужен, а не колечко, – буркнул Марат Иванович. – Телефончик дать?
Илларион снова рассмеялся.
Вернувшись домой, он часа полтора метал ножи в укрепленный на стене липовый спил, а потом выбрал себе книгу и до самого вечера провалялся на диване, скользя глазами по строчкам и ощущая сквозь ткань нагрудного кармана приятное покалывание серебряных завитков. Его неприятности уже начались, но он пока об этом не знал.
Воскресенье было похоже на кромешный ад.
В течение этого, показавшегося ей длинным, как геологическая эпоха, дня мадам Лопатина узнала о себе и окружающем ее мире столько, сколько не дала ей вся предыдущая жизнь. Неожиданно вырванная из плавного течения этой жизни и грубо брошенная на скрипучие нары вместе с содержательницей притона, двумя затеявшими драку в общественном месте алкоголичками и карманной воровкой, промышлявшей на Казанском вокзале, Вера Степановна с недоумением, постепенно перешедшим в смертельный испуг, убедилась в том, что для блюстителей порядка нет никакой заметной разницы между ней, кассиром культторга и женой следователя городской прокуратуры, и этими отбросами. Что же касается «отбросов», то они и вовсе повели себя странно. Вместо того чтобы склонить головы перед ее несомненным культурным, интеллектуальным и социальным превосходством, они обращались с мадам Лопатиной как с грязью, чем довели ее до настоящей истерики, на которую, как это ни удивительно, по ту сторону обитой железом двери никто не прореагировал.